Два сплетенных венца - Рейчел Гиллиг

катакомбы под замком с самого детства. Он держал в одной руке факел, в другой – кольцо с ключами, сжимая кулаки до побелевших костяшек и вздрагивая на каждом повороте.

Не то что Айони. Казалось, ее ничто не могло испугать – прелюбопытное последствие воздействия Девы. Ни одна тень не была достаточно велика, ни одна зала не была достаточно холодна, чтобы ее лицо сменило свою неулыбчивую суровость на что-то иное.

Ее новое платье, должно быть, опять было взято взаймы. Бледно-серое, с рукавами, прятавшими запястья, и воротом, застегнутым под подбородком. Бесформенное мерзкое одеяние. Дважды Элм ловил себя на том, что смотрит на него. Дважды Айони осаживала его мрачным взглядом.

В третий раз она поймала его на разглядывании уже у личных хранилищ короля.

– Деревья… – ее голос эхом отразился от каменных стен. – Что?

Элм прочистил горло.

– Ничего.

– Давай, – Айони опустила глаза на свое платье, – расскажи, как оно тебе ненавистно. Я знаю, тебе не терпится.

Он взлохматил волосы на затылке и уставился прямо перед собой.

– Ты выглядишь хорошо.

– Хорошо?

– Хорошо, Хоторн. – Элм прикусил ноготь. – Ты всегда выглядишь хорошо.

Они помолчали.

– Да что с тобой происходит? – резко спросила Айони, когда тишина стала совсем неуютной.

Глаза Элма метнулись к ее лицу. Он думал, что хорошо скрывает свою нелюбовь к этому холодному ужасному замку и к тем его закоулкам, куда Хаут, сжав его волю в своем кулаке при помощи Косы, водил его мальчишкой, чтобы закалить. Но прежде, чем он успел ответить, Айони добавила:

– Ты на удивление любезен.

Впереди Элм увидел желтые факелы и укрепленные двери – они почти добрались до хранилищ.

– Я представляю, – отозвался он, – что где-то глубоко внутри все еще есть Айони, способная оценить небольшую любезность от Роуэна.

– Любезность. – Она произнесла это медленно, будто пробуя на вкус каждый слог. – Если бы я только могла ее почувствовать.

– А что ты чувствовала раньше? До Девы? – Элм склонил голову набок, вглядываясь в ее лицо.

– Все. Столь ужасно – и восхитительно – многое. Радость, гнев, сострадание, отвращение… – ее голос наполнился хрустким льдом, когда она произнесла: – любовь. Я была так хорошо знакома со всем этим. Когда Дева начала притуплять мои чувства, это меня напугало – но в то же время я приняла это как… передышку. После жизни на острие переживаний, онемение казалось приятным.

Она тяжело вздохнула.

– Но и это прошло. И больше ничто не было приятным – или же нет. – Она устремила взгляд вперед. – Но я думаю о том, кем была до Девы. Я стараюсь принимать те же решения, что и раньше. Я должна быть в состоянии примириться с собой, когда эта личина… – она коснулась лица, – рухнет.

– А как же те разбойники? Сомневаюсь, что прежняя Айони пошла бы на такое.

На ее скулах заиграли желваки.

– Если ты думаешь, будто понимаешь, кем я была до Девы, только потому, что когда-то видел, как я скакала через лес по щиколотки в грязи, то ты не так умен, как воображаешь.

Элм понизил голос:

– А то, что случилось той ночью в погребе? С этим ты сможешь примириться?

Грудь Айони вздымалась и опускалась: ее дыхание было столь прекрасно, что даже это отвратительное платье не могло его скрыть.

– Это зависит от тебя, принц. Ты и впрямь совсем не похож на брата? Или просто искусный лжец?

Элм нахмурился:

– Я не лгал тебе.

– Нет? – Она взглянула на него. – Тогда ответь снова. Ты знал, что Элспет заражена, до того, как ее схватили?

Элм хотел бы солгать, что ничего не знал, но ложь застряла у него в горле, и на этот раз он ее проглотил. Элм посмотрел в сверкающие ореховые глаза и, не дрогнув, ответил:

– Я знал с самого Равноденствия.

Айони застыла.

– И ты ее не выдал.

Элм отвесил широкий поклон.

– Как вы уже заметили, мисс Хоторн, из меня вышел никудышный принц и жалкий дестриэр. Видимо, просто вылетело из головы.

Остаток пути до хранилища они проделали молча. На посту была пара часовых – они поспешно склонили головы в почтительном приветствии. Элм махнул рукой в сторону двери:

– Откройте.

Дверь застонала – древняя, тяжелая. Отец Элма многое держал в хранилищах Стоуна: историю королевской династии Роуэнов, золото. И Карты Провидения.

Король-пастух говорил, что в замке три Карты Девы. Одну из них, Элм был уверен, они найдут здесь, в коллекции отца.

Как и все мрачные холодные закоулки Стоуна, хранилища казались Элму мертвыми. Его преследовали тени, воспоминания и отголоски. По спине пробежала дрожь, сбитые костяшки вновь заныли.

– Коллекция моего отца должна быть где-то здесь, – сказал он, и зияющее пространство отразило его голос тонким искаженным эхом.

Пол был захламлен и плохо освещен.

Айони зацепилась ногой за деревянный сундук и выругалась, споткнувшись. Когда Элм протянул ей руку, она уставилась на нее и замерла на мгновение. В темноте трудно было разобрать, вспыхнули ли ее щеки, но когда Элм потянул ее к себе, переплетая их пальцы, он почувствовал жар ее ладони.

Король хранил свои Карты в ларце, столь же древнем, как и сам замок. Ларец этот был холодным, выкованным из железа – и запертым. Существовало только три ключа. Один был у его отца, другой у казначея, а третий – у Элма, второго наследника, невольного хранителя ключей.

Элм передал факел Айони и принялся перебирать ключи на кольце. Найдя нужный, он вставил его в замок – и тот открылся с протяжным натужным скрипом.

Карты Провидения ждали внутри, такие безобидные на вид, словно люди не жаждали их, не сражались и не крали ради них. Но там были не все. Карты Косы Роуэны держали при себе. Коса Хаута оставалась в его покоях, вместе с Картой Кошмара. Черные Лошади были у дестриэров.

И, конечно, Колода не будет полной без Карты Двух Ольх.

– Если бы Хаут прятал твою Деву с умом, он заставил бы тебя оставить ее там, куда ты смогла бы добраться в одиночку. Что-нибудь здесь кажется знакомым?

Айони оглядела хранилище.

– Нет.

– Я хочу достать Карту Пророка, – сказал Элм, взглянув вниз на ларец, полный Карт. – Там есть и Карта Девы. Если она твоя и я дотронусь до нее…

– Магия исчезнет.

– Ты этого хочешь?

Айони промолчала. Она потянулась к ларцу и достала розовую Карту Девы – Элм услышал, как резко она вдохнула при этом. В груди у него что-то болезненно сжалось, пока он наблюдал, как она закрывает глаза, будто готовясь к чему-то ужасному. Она коснулась Карты один раз, другой, третий.