Попал – не пропал. Книга 5 - Ринат Камильевич Назипов

только… Абрамова и в то время уже служила в милиции, а Вера была девчонкой — комсомолкой. Абрамовой, в какой-то степени, повезло. Однажды она стояла на посту по охране одного из небольших складов продовольствия. Ну как небольших, для миллионного города и на день не хватит, а для одного человека, или для одной семьи лет пять можно жить и ни в чём себе не отказывать. Как выяснилось, всё для преступления у Абрамовой было уже давно подготовлено, и она ждала только подходящего случая и этот случай ей представился. Ей и её подельникам. В то самое время, как Абрамова стояла на посту, случился очередной ночной авианалёт. Надо отдать должное, трусами, ни Абрамова, ни её подельники не были. Прямо во время налёта, можно сказать, под бомбами, они вывезли большую часть склада, а остатки просто подорвали, инициировав попадание авиабомбы. Но, на этом всё не закончилось, а только началось. Пользуясь служебным положением, Абрамова получила доступ к документам паспортного стола и… началась «работа». Абрамова, вместе со своими подельниками, стали «выкупать» у голодающих людей предметы антиквариата, драгоценности, картины, семейные реликвии. Где за банку тушёнки, где за пакет крупы, где за кусок сахара, а где и просто за пулю в голову. Страшную зиму сорок первого — сорок второго, банда резвилась, но НКВД вышло на их след и для воров и убийц запахло жареным. Какими-то правдами и неправдами, но Абрамова смогла эвакуироваться из осаждённого города и исчезнуть на просторах страны. А вот её подельников взяли и раскололи. Вот после этого Вера и узнала, чем занималась её соседка, потому как в квартиру Абрамовой пришли с обыском сотрудники НКВД, а Вера была при этом понятой. Квартира, буквально, заваленная продуктами, картинами, меховыми изделиями, серебряной посудой и прочим, стала шоком не только для четырнадцатилетней голодной девочки, но и для сотрудников НКВД. Вера со слезами на глазах рассказывала, как переглянувшиеся сотрудники НКВД, сунули ей в руки начатый мешок с гречкой и несколько банок тушёнки, благодаря этому она и выжила во время блокады и ещё находила в себе силы тушить «зажигалки», вместе с такими же полуголодными подростками, наблюдать с крыши дома за «ракетчиками», фашистскими диверсантами, указывающими лётчикам люфтваффе на стратегические объекты в городе, помогать разбирать завалы и многое другое. А потом была эта встреча и мгновенное узнавание, подпол, избиения и ночной зимний лес.

А в Подзолково нам ехать всё же пришлось. Во-первых, необходимо было закончить дела в РОВД. Во-вторых, помочь собраться Вере. И, в-третьих, разрулить проблемы с председателем Подзолковского колхоза — здоровенным мужиком, горластым и наглым как танк. А то, что проблемы будут, я понял с первого взгляда, его первого взгляда на Краснову, масляного такого и, как бы это сказать… собственнического, что-ли. В общем, смотрел он на Веру как на свою собственность, как на вещь, которая принадлежит ему. А вот Вера, от этого его взгляда как-то вся сжалась и попыталась спрятаться за спиной Ильича.

— Дружинина! Жива-здорова значит. — на удивление визгливым голосом начал местный председатель. — Почти месяц где-то, значит, прохлаждалась, а тут все на ушах стоят, вон, пришлось занятых и уважаемых людей беспокоить. Ну, ничего, отработаешь, ещё как отработаешь.

— Заткнись. — не вытерпел я.

— Что⁉ Да я… — возмутился председатель.

— Головка от буя. Тебе пятнадцать минут времени подготовить все документы о переходе агронома Дружининой в колхоз к Павлову. Выполнять! Время пошло! — тут уже я вызверился.

— А ты ещё кто такой⁈

— Я? Я — тот, кто тебя за бубенцы подвесит и ему за это ничего не будет! Понял⁈ Шевелись, паскуда! — если честно, то я и сам не знаю, что на меня нашло и чего я на мужика так вызверился, но, из песни, как говорится, слов не выкинешь, вот бесит меня эта самодовольная рожа и всё тут. И, видать, местный председатель обладает каким-то животным инстинктом самосохранения, ибо больше он препираться не стал и умотал куда-то в сторону сельсовета, пугливо оглядываясь. А ко мне подошёл давешний капитан и, закурив, сказал.

— Жаловаться будет. Председатель он хороший, грамотный, а вот как человек… дерьмо полное. — а потом, улыбнувшись, спросил. — А что, и правда бы подвесил?

— А шут его знает, капитан, но… желание такое есть. — вздохнув ответил я, а капитан ка-то очень уж внимательно на меня посмотрел и, вдруг, спросил.

— Это ведь к тебе полковник МГБ, чуть ли не каждую неделю приезжает?

— Ко мне. — не стал я шифроваться.

— Ясно. — коротко сказал капитан и направился вслед за местным председателем.

Глава 17

Глава 17.

После подзолковских приключений жизнь, казалось бы, вернулась в свою колею. Успенка цветёт и пахнет, я с головой погрузился в свои дела — учил семейство Дроу, занимался алхимией и химией и ломал свою голову, шерстя все имеющиеся Базы Зданий, свою память и все доступные информационные кристаллы, в поисках технологий, доступных промышленности Союза. В общем, дел по горло. Я даже с Ильичом по колхозам не поехал, да и он тоже, потому как председатели присоединяемых колхозов сами приехали в Успенку. Разговор получился тяжёлый, но вполне продуктивный — никаких претензий Ильичу не высказывали, а больше интересовались перспективами и планами. Всю малину испортил Воронов, прикативший в Успенку в последний день января и сходу выложивший на стол жалобу, а точнее, донос от Подзолковского председателя, в котором он красочно расписывал как я угрожал расправой коммунисту с более чем двадцатилетним стажем, как запугал и увёз, в преддверии посевной, из колхоза агронома и, как вишенка на торте, оклеветал сотрудника милиции. В общем, было бы смешно, если бы не было так грустно. К чести полковника надо сказать, что он не ругался и не пытался меня воспитывать, а только посмеялся, но намекнул, что слова и выражения надо выбирать, а то, в следующий раз, сторожок на моё имя может и не сработать и приедут ко мне уже бравые сержанты МГБ, а не полковник того же ведомства. Короче, слегка попенял, но сообщил, что у того председателя и самого оказалось рыльце в пушку и теперь жизнь ему мёдом уже не кажется, а Абрамовой светит вышка и ничто её уже не спасёт.

Полковник уехал, а на следующий день ко мне заявился Ильич, да не один, а с Дружининой, при этом девушка была красная от смущения, да и председатель вёл себя как-то