Время неблагих. Книга 2 - Максим Андреевич Далин

чем им позволено. Мессир Доршан был отважен и осторожен… и умер за государя и народ Святой Земли. Огромная потеря, которую государь Кеннет долго не мог возместить. И когда он снова связался с нами, мы были вне себя от радости. Благодаря вашему отцу, мессир Валиен!

У меня щёки вспыхнули — не столько от Дара, сколько…

— Он… вот тоже… отважен и острожен, государыня, — еле выговорил я.

— Это правда, — сказала Виллемина. — Но у мессира Шельда совсем другой подход. Он удивительно быстро стал нам другом. Если бы не он и не вы, дорогой мессир Валиен — мы все могли бы попасть в страшную беду.

— Неужели эти уроды из Заозерья впрямь могли затопить всё южное побережье? — спросил Лэрик.

— Не всё, — сказала Виллемина. — Всё — это могло бы быть опасно и для них самих. Нашу столицу. Несколько больших городов. До Жемчужного Мола — чтобы мыс, как щит, прикрыл от страшных волн само Заозерье. Но я думаю, что смерти мы бы считали десятками, если не сотнями тысяч.

Глейза содрогнулась, и я почувствовал, как Ильсора прижалась ко мне плечом.

— Государыня, — спросил Лэрик, — а почему вы-то? Почему именно Прибережье считается главным злом? Нет, насчёт ограбить — я понимаю… Но ведь такое чувство, что они прямо против вас, лично против вас что-то имеют. В газетах… ну… «кошмар, который они сделали с Прибережьем», ля-ля-ля… в чём кошмар-то? В Заозерье, что характерно, не кошмар…

— Вильма, — сказала Карла мрачно, — они вообще не в курсе.

— Я думаю, в Святой Земле избегают обсуждать вслух такие вещи, — сказала Виллемина. — Его величество, во всяком случае, уж точно не обсуждал их с детьми. Из страха за них… Понятно: чем старше ваши высочества становились, тем для противников вашего отца было очевиднее, что использовать в своих целях мессира Лэрика не получится. Даже в той степени, а какой им удавалось использовать государя. Насколько я понимаю, мессир Лэрик очень отважен, вспыльчив и не склонен к компромиссам…

— Это правда, — сказал Лэрик мрачно. — Я паршивый дипломат, да?

— Вы слишком честны для дипломата, — ласково и грустно сказала Виллемина. — Вы рыцарь. Государь боялся, что это вас погубит. Таким, как вы, дорогой принц, в стране, которую сделали бы из Святой Земли после вашей гибели — совершенно не место. Впрочем, с точки зрения их нового порядка, вам всем там не место. Эти люди считают вас предателями.

— Да кого мы предали-то⁈ — возмутился Лэрик совсем по-детски.

— Кровь и Дар, — сказала Виллемина. — Вы, леди принцессы, мессир Валиен… парадоксально прозвучит, но и мессир Рошер тоже.

— Я? — удивился Рошер.

— Вы — не чернокнижник, — сказала Виллемина. — Вы тоже рыцарь не ко времени, мессир Рошер. Впрочем, и я предательница, друзья мои. И Карла. Уже много лет мы заняты тем, что пытаемся поставить кровь и Дар на службу всем людям. Всем жителям побережья. Всем жителям Великих Лесов. Одарённым, простецам, бедным, богатым, больным, здоровым, умным, глупым — любым. Здесь у нас, на юге, считается, что каждый человек ценен и уникален — и каждый имеет право жить, как хочет и может.

Считается, что у нас на севере — тоже, подумал я. Святая Земля же… а по факту…

Железные каторжники — это те, кто не имеет права?

Ну, на побережье тоже нарушают закон ведь?

— Вы знаете, кто такой Гилрой Святоземельский? — спросила Карла.

— Философ, — выскочило у меня, как на уроке. — Жил двести лет назад, писал, что власть всегда даруется свыше, а Предопределённость… ну она буквальная совершенно. То есть, если тебе суждено… ну… в общем, ты можешь делать только то, что тебе суждено и позволено.

— Ой, любимый философ ведьмаков! — фыркнул Лэрик. — Предопределённость, ля-ля-ля, инстинкт власти, одарённость как знак свыше, вот это всё! И что одна из важнейших целей человечества — физическое бессмертие для высших и избранных. В ад неохота же!

— Про одарённость в учебнике не было, — сказал я. — И про физическое бессмертие — тоже.

— Так для простецов же учебник! Я его без цензуры читал. Помнишь, в поезде ещё Ричард говорил, что ведьмаки планируют сделать простецов рабами? Ну, вот тебе база! Знаешь, что удивительней всего? Что в городских школах вообще изучают Гилроя!

— Готовят почву, — кивнула Карла. — Он ещё станет главным философом Святой Земли, пророком и ясновидцем, который предсказал будущее, не сомневайтесь. И простецам будут объяснять, что им их положение даровано свыше, а мечтать о большем — грех. Нагберт любил говорить, что Гилрой — гений. Ещё бы! Он так увязал адские идейки с государственной пользой, что в храмах Сердца и Розы их будут проповедовать, а никто ничего и не заметит. Подменное священное Писание. С адской прокладкой. Их союзники это примут, а те, кто держит нейтралитет — не станут спорить. Только мы вот — нет, мы же еретики, мы язычники, мы будем возражать… Нас вообще не должно быть, мы мешаем перекраивать мир по их лекалам.

— Если так смотреть, даже грабёж побоку, — сказал Лэрик.

— Нет, что вы, принц, — хмыкнула Карла. — Ограбят обязательно, но уже потом. Когда нейтрализуют. Совместят, так сказать, приятное с полезным.

— Это странно прозвучит, — сказала Виллемина, — но вы не только сорвали им планы, друзья мои. Вы ещё и раскрыли их карты. До всей этой чудовищной истории мы не думали, что ваши упыри готовы так далеко зайти… но теперь вся расстановка сил видна как на ладони. Теперь мы все должны решить, что делать дальше.

— Для начала пусть доберутся до нашей базы, — сказала Карла. — При самом большом везении, даже если сам Отец Вод их на ладонях понесёт — дней десять пути, а?

— Оптимистично, — сказала Виллемина. — Я бы дала дней пять только до Русалочьего Форта. И думаю, что так и нужно сделать. Море опаснее, даже когда они войдут в наши воды… пусть «Мираж» идёт в Русалочий Форт, мы пришлём туда аэроплан.

— Плохая идея, — сказала Карла. — На границе с Заозерьем бои идут… неизвестно, что они завтра выкинут. И неизвестно, что Девятиозерье завтра выкинет. Там на границах тоже не травничек с мёдом пьют… до Русалочьего Форта — считанные мили.

— За десять дней в море, когда в море идёт охота на «Миражи», тоже может случиться что угодно, — сказала Виллемина. — Десять дней… в такое тревожное время десять дней — это слишком