Микробиолог. Спасти Ленинград. - Валерий Александрович Гуров

— Двадцать семь кило, неплохо, — продолжал он, взглянув на весы. — Теперь давайте всё по порядку, Александр Сергеевич. Определите влажность, содержание белка, золу[1] тоже посмотрите.

— Всё сделаем, Василий Иванович.

— А заодно, Александр Сергеевич, подготовьте образцы для санитарной комиссии.

Я кивнул. Да, конечно — несмотря на войну, между результатами наших анализов и тарелкой гражданина Советского Союза существовало множество различных учреждений и должностных лиц.

Несколько месяцев спустя станет не до подобных формальностей, но пока…

— Общение с оными инстанциями я беру на себя, — сказал Шарков. — Как вы рассчитываете хранить ваш продукт?

— Часть будем высушивать, часть сразу в дело пойдёт. Возможно, добавим ещё промывку чистой водой, потом отожмём на фильтр-прессе; получится дрожжевая паста или брикеты. Их можно будет сразу на переработку, а сухой порошок — на хранение. Его и перевозить проще.

— Воду лучше всего отжимать в самом начале, вы не согласны?

— Согласен, Василий Иванович. Сепараторов потребуется больше, и нужны более производительные.

Эх, мне бы сейчас дюжину «Бекманов»…

Я тут же мысленно выругался. Каких ещё «Бекманов»? Мы собирались производить дрожжи тоннами, а я по старой лабораторной привычке продолжал порой вспоминать роторы да центрифужные стаканы.

Нет. Нам нужны были промышленные сепараторы непрерывного действия; они должны иметься на молокозаводах.

Конечно, молочный сепаратор не идеален для дрожжевой суспензии; производительность, режимы, конструкция — всё другое, но принцип тот же. А самое главное — они уже существовали; то есть их не требовалось конструировать, заказывать и изготавливать.

— Сепараторы и прессовка, да, — кивнул Шарков. — А где сушить станете, вы уже решили?

— Пока в сушильных шкафах, Василий Иванович. Свободных хватает; я уже смотрел, сколько туда войдёт. Для наших нынешних объёмов вполне достаточно. Но если производство пойдёт, там даже в самом начале будут уже сотни килограммов. Придётся ставить сушилку непрерывного действия, что-нибудь вроде хлебопекарной печи. В отличие от пекарских дрожжей, пищевые нам не требовалось сохранять живыми, то есть можно использовать высокие температуры. Длинная камера, через неё медленно движется конвейер, только вместо хлеба пускаем противни с тонким слоем отжатой дрожжевой массы.

— Печь сами станете делать, Александр Сергеевич?

— Зачем? Готовую найдём и ничего сами делать не станем. Ни в коем случае, обком ведь запретил.

Шарков усмехнулся, в притворном ужасе закатывая глаза.

— Страшный вы человек, товарищ Шереметьев.

— Время такое, — откликнулся я.

— Вы, наверное, и о том, что с дрожжами дальше делать, придумали?

— Это уже не совсем наша работа. Передадим пищевикам, товарищу Гороховой, головастая девушка.

— Прямо в таком виде?

Я покосился на приёмник.

— Вы когда-нибудь пробовали есть сырые дрожжи, Василий Иванович?

— Приходилось. Воспоминания не из лучших. Вкусовые качества к достоинствам дрожжей, увы, не относятся. Ну, а ваше мнение? Мнение специалиста?

— Мнение специалиста — гадость редкостная. Поэтому распространять их в таком виде категорически нельзя. Пусть технологи пищевых предприятий определяют, куда, в каком виде и сколько можно добавить, чтобы готовый продукт оставался съедобным.

— Всего лишь «съедобным»?

— Василий Иванович, я наши дрожжи попробовал, и теперь слово «вкусным» употреблять не решаюсь.

Тот покивал, явно что-то прикидывая.

— Значит, двадцать семь кило сырой массы, из них белка, если мне не изменяет память…

— Около трёх килограмм, — подсказал я.

— Около трёх, — повторил Василий Иванович. — Александр, дорогой, нам надо увеличивать масштабы. Три кило белка — это немного.

Он был прав — три кило белка на два с половиной миллиона человек в Ленинграде это совсем немного. Но — месяц назад у нас вообще ничего не было; за эти недели мы проделали огромный путь.

Теперь оставался сущий пустяк — увеличить производство примерно в сто тысяч раз.

В тот же вечер я отправился к Инне.

Жила она неподалёку от артели, в одном из старых домов между Левашовским и проспектом Красных Зорь.

Дом оказался огромным, пятиэтажным, с двумя проходными дворами; я миновал первый, свернул под вторую арку и оказался в настоящем каменном колодце, куда солнечный свет почти не проникал даже июльским вечером.

Нашёл нужную лестницу, поднялся на третий этаж.

Косяки старой филёнчатой двери украшала целая россыпь звонков, под ними — криво-косо приляпанные бумажки с фамилиями жильцов. Инниной среди них не нашлось, и я нажал первую попавшуюся кнопку.

Дверь отворилась; на пороге возник этакий мужичок-боровичок лет сорока пяти, в майке и широких штанах с подтяжками.

— Вам кого? — он с вызовом оглядел меня с головы до ног. От него слегка попахивало.

— Инну Николаевну.

— А ты кто такой будешь? И мне чего трезвонишь?

— Её звонка тут нет.

Я объяснял спокойно и холодно, и мужичка это, похоже, только бесило.

— Хахельник, что ли?

— А вы почему интересуетесь? — осведомился я. — Вы ей кто? Муж? Сват? Брат? Скажите лучше просто, она дома?

— Дома твоя Инна, — фыркнул мужичок. — Куды ж ей деваться?

Я ничего не ответил, молча смотрел на него. Мужичок чуть подался назад, но дорогу не освободил.

— Только ты ей скажи, — продолжал он, — чтобы мальчишка её по коридору тут не носился. Люди вокруг живут, понимать надо!..

Из глубин квартиры меж тем доносилась настоящая какофония — кто-то визгливо с кем-то ругался, доносился лязг посуды, удары молотка.

— То-то я смотрю, у вас тут тишина, как в санатории, — усмехнулся я. — Пройти дайте.

— А ты кто вообще такой? — подбоченился боровичок. — Куды «проходить» собрался? Кажи документ!

Я молча извлёк из кармана удостоверение, раскрыл. А «книжечка» у нас, надо сказать, была очень внушительная, толстая обложка, золотое тиснение. Не знаю уж, кто и как пробил институту эту роскошь, однако она подействовала.

Мужичок несколько скукожился, отступил на пару шагов.

— Так, значит, вам мальчик мешает? — спокойно сказал я.

Молодой Шереметьев не выглядел силачом, но был высок и жилист, да и боксом раньше занимался.

Мужичок несколько секунд таращился на меня, потом облизнул губы и выдал:

— Носится.

— Когда? Сейчас? Когда именно носится?

— Да постоянно! — плаксиво загундел боровичок. — Сегодня вот —

— Сегодня Корнея вообще дома нет, — Инна тенью возникла у него за спиной — очень прямая, губы плотно сжаты, брови нахмурены.

Мужичок обернулся.

— Тебя не спрашивают, — попытался он «быкануть», как сказали бы в моё