Лесной посох - Владимир Пайлодзе

И за этим сакральным стержнем я в одиночку, на своем «Чероки», отправился на самую глухую окраину Черкасской области. В один затерянный в густых лесах мужской монастырь, отрезанный от мира разбитыми дорогами.

Дорога туда была нелегким испытанием для подвески и нервов. Глубокие весенние колеи, скрытые мокрой листвой ямы, корни вековых дубов, пробивающие остатки асфальта. Каждый поворот требовал максимальной концентрации, ведь ошибка здесь означала не просто пробитое колесо в глуши, а потерю драгоценного времени.

Настоятелем там уже несколько лет служил мой давний, верный сослуживец — бывший полковой замполит нашей бригады в те самые лихие афганские годы, а ныне — игумен, отец Анатолий. Мы знали друг друга по крови: он умел найти подход к солдатам в окопах, а я — вести их сквозь огонь.

Монастырь встретил нас тишиной и запахом ладана. Древние стены, потемневшие от времени, узкие окна с цветными витражами, скрип половиц под ногами. Но атмосфера была далека от умиротворения. В свете последних безумных политических и церковных пертурбаций, их канонической церкви перекрыли кислород по самой полной, драконовской программе.

Воздух вокруг обители был густым от напряжения. Общину отца Анатолия круглосуточно прессовали заезжие радикалы и силовики. Монастырские земли грозились вот-вот конфисковать в пользу раскольников, а самих монахов — со дня на день с треском вышвырнуть на улицу под надуманными юридическими предлогами. Время поджимало, и каждый час тянулся как век, наполненный тревогой за судьбу этих людей.

Мы заперлись в его скромной, прохладной келье, пахнущей церковным воском и старыми бумажными книгами. Холод проникал сквозь деревянные стены, но в комнате царило особое тепло человеческого доверия.

Отец Анатолий — высокий, худой, совершенно седой, изможденный постоянными молитвами и постами — молча, не перебивая, внимательно выслушал мою фантастическую историю от начала до конца. Я видел в его глазах не изумление, а тяжелую сосредоточенность человека, который уже видел дно человеческой природы и мало чем его удивишь. Он сохранил прежний цепкий, пронзительный, сканирующий замполитовский взгляд.

Я не стал юлить, шифроваться или наводить лишний мистический туман. Я честно вывалил бывшему полковому замполиту всю звенящую правду как на духу. Открыто, со всеми тактическими раскладами, физикой барьера и экономикой «золотого вагона». Я хотел, чтобы он до самого последнего пункта четко понимал, во что ввязывается его община и куда именно, в какой суровый десятый век, я зову его преданных людей.

Нам нужны были пастыри. Не просто служители алтаря, а хранители души народа в эпоху дикого выживания.

— Вот такой суровый расклад на поверку получается, Толя, — я плавно повернул к нему светящийся экран смартфона и запустил ту самую архивную видеозапись со своей экшн-камеры.

На экране модернизированный «Печенег» злой, оглушительной свинцовой очередью калибра 7.62 косил печенежских мародеров под самыми бревенчатыми стенами древлянского села.

В тесной келье звук выстрелов прозвучал неестественно громко. Эхо ударило о деревянные стены, заставив дрогнуть пламя единственной свечи. На экране мелькали кадры: грязь, кровь, дым пороховой пыли и безумные от страха глаза врагов. Я видел, как зрачки отца Анатолия сузились от напряжения, а его пальцы на четках замерли в неестественной позе.

Это был шок от столкновения двух реальностей. Той, где он молился о мире в этом сумасшедшем двадцать первом веке с его политическими интригами, и той, где смерть приходила в виде свинца и железа без предупреждения.

— Это десятый век, — продолжил я, чувствуя, как голос звучит глухо в этом вакууме тишины. — Настоящий десятый век. Зеркальный, параллельный мир. Первозданная древлянская земля. Чистая, суровая, непаханая чащоба. Люди там живут темные, испуганные, забитые, брошенные всеми киевскими князьями на произвол судьбы и съедение степнякам.

Я смотрел ему в глаза, пытаясь уловить малейшую трещину во взгляде. Мой собственный пульс бился где-то в горле, отдавая тяжестью во висках.

— И вот что я конкретно от тебя хочу, отче. Я построю там, правильнее сказать, МЫ построим, за невидимой чертой открытого портала, прямо посреди нашего нового укрепленного городка первый большой, монументальный каменный православный храм. Красивый, соборный, белокаменный, на века, чтобы золотые купола до самого синего неба доставали.

Я сделал паузу, давая ему время осознать масштаб задачи. Не просто храм, а символ порядка в хаосе дикой природы и варварства.

— А ты возглавишь его со всей своей верной братией, которой здесь, в этом сошедшем с ума цивилизованном мире, радикалы и чиновники продыху и спокойной жизни больше не дают. Будешь открыто, честно, без страха проповедовать истинную веру среди древлян, лесных славян и бродячих степных племен кочевников.

По сути, Толя, я прямо сейчас предлагаю тебе уникальный исторический шанс, который человечеству выпадает раз в целое тысячелетие — официально возглавить, выстроить по совести и направить всё христианство на Руси с самого его первозданного, чистого истока! Сделать нашу веру сильной, справедливой, защищающей слабого, без всей этой последующей вековой византийской гнили, лицемерных интриг и чиновничьего угодничества церкви перед светской властью. Ну? Что скажешь на это, замполит бригады? Руки не опустятся?

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь скрипом половиц под моими тяжелыми ботинками и далеким, приглушенным звуком весеннего ветра за стенами монастыря.

Отец Анатолий долго, мучительно молчал в полумраке прохладной кельи. Его длинные, сухие пальцы лихорадочно, мерно перебирали потемневшие деревянные четки. Щелчок-щелчок — ритм, который я знал с детства из армии и войн. Это был его способ держать себя в руках, когда мир вокруг рушился на части.

А глубокий взгляд был намертво прикован к моему неестественно помолодевшему, гладкому лицу тридцатилетнего парня при абсолютно белой, кипенно-седой бороде. Он изучал меня не как человека, а как феномен природы или божественное знамение. Мой внешний вид, литая мускулатура под курткой и отсутствие хромоты были лучшим, неопровержимым материальным доказательством моих слов. Баня двух миров переписала биологию, подарив мне тело воина и внешность юноши.

Наконец на его сухих, волевых губах проступила та самая тонкая, понимающая, чисто замполитовская, хищная и ехидная усмешка, которую я так хорошо помнил по нашим прошлым военным советам в штабных блиндажах. Усмешка человека, который принял самое сложное решение и теперь готов идти до конца, пусть даже через ад.

— Размах у тебя, Князь Владимир... как и всегда в прошлые годы, чисто планетарный, батальонный, — тихо, раскатисто пробасил настоятель монастыря. Его голос звучал глухо в полумраке кельи, отдаваясь