Любовь, космос и цена свободы - Катерина Дэй

Когда самец находит свою самку, он привязывается к её уникальному запаху, и после этого ни одна другая нас уже не привлекает. Чем больше мы взаимодействуем, тем крепче становится эта связь. Мы влюбляемся один раз и на всю жизнь.

Рихтэны переглянулись: для них, привыкших к патриархальной иерархии, такая система казалась почти немыслимой.

— Есть у нас и особый ритуал — его называют «Первый взгляд», — продолжил Алор. — Мы верим, что истинная симпатия возникает мгновенно: когда глаза встречаются, а хвосты непроизвольно начинают двигаться в одном ритме. Это считается добрым знаком. А на Празднике Великого Притяжения мы собираемся все вместе, и хвосты свободно взаимодействуют. Если два хвоста непроизвольно переплетаются и создают устойчивую петлю, и не расплетаются в течение минуты — это знак совместимости. Но мы ценим свободу выбора и считаем, что настоящая связь возникает только по взаимному согласию. Принуждение к отношениям у нас строго осуждается.

В зале кто-то тихо фыркнул, будто не веря в такую тонкость чувств, но Алор даже не взглянул в ту сторону.

— У меня самого два отца, — спокойно добавил он, и в этих словах не было ни гордости, ни стыда, только констатация факта, который был для него таким же естественным, как дыхание. — Они оба воспитали меня, оба передали мне свои умения и взгляды на мир. И я благодарен им обоим.

Он помолчал, собираясь с мыслями, и затем заговорил уже о себе, не о традициях, а о собственной судьбе, в которой эти традиции не стали единственным законом.

— Но я — полукровка, — произнёс он. — Во мне течёт ещё и ксикорианская кровь. Она доминирует во мне, требует свободы выбора, жаждет движения, не терпит границ. Из-за этого многие обычаи моего народа не вполне мне подходят. Эта часть меня всегда тянула прочь от устоявшихся правил, от заранее расписанных ролей.

Вождь чуть приподнял бровь, будто впервые увидел в Алоре не просто чужака, а существо, в котором сталкиваются два мира.

— Поэтому я выбрал для жизни другую планету — Эверию, — продолжил Алор, и в его голосе прозвучала лёгкая, но тёплая улыбка, словно он вспомнил что-то дорогое. — Там меня ждут друзья, там я нашёл тех, кто принимает меня таким, какой я есть, без оглядки на титулы и традиции. Но сперва я должен был поговорить с родными, чтобы официально передать первенство власти в общине и отказаться от роли наследника, которую мне готовили с детства. И, конечно, мне нужно было поговорить с родителями, чтобы объяснить им свой выбор, попросить понять, даже если не принять.

Он сглотнул, и в этом простом движении сквозила тяжесть воспоминаний.

— Когда я отправился домой, чтобы всё это сделать, на меня напали теневые охотники. Они появились из ниоткуда, словно сама тьма обрела форму и когти.

Он описал, кто они такие, как над ним проводили эксперименты, как ему чудом удалось бежать. Рассказал, как попал во что-то необъяснимое в космосе, а потом случилось падение, и он очнулся на берегу реки в неизвестном месте, но потерял сознание, а пришёл в себя уже в темнице. Там он узнал от одного заключённого об этом мире, о расах, традициях, легендах. Он понимал, что не похож на рихтэнов из легенд, но смутное сходство позволяло ему сойти за полукровку. Тем более терранцы решили, что он рихтэн. И это дало ему шанс выжить.

И чем дольше он говорил, тем тише становилось в зале. Даже дыхание рихтэнов, обычно тяжёлое и уверенное, словно притихло, подстраиваясь под ритм его рассказа. Вождь Вэлторн не шевелился, но в его глазах мелькнуло что-то новое — не доверие, но готовность слушать дальше, будто он вдруг увидел в Алоре не чужака, а того, кто потерял свой мир и теперь искал, где ему встать, чтобы не упасть.

— И я стал называть себя полукровкой с потерей памяти, — продолжил Алор, и в его голосе прозвучала горькая усмешка, не над собой, а над иронией судьбы, которая заставила его прятать свою суть, чтобы просто выжить. — Мои способности воина пригодились королю, и он назначил меня телохранителем принцессы. Я дал клятву. И когда исполню её, то покину этот мир. Мой корабль лежит на дне реки и ждёт своего часа.

В зале повисла тишина — плотная, тяжёлая, как свинцовое небо перед бурей. Рихтэны не шевелились, но в их взглядах читалось многое: у одних — холодное осуждение за то, что он посмел хоть косвенно приравнять себя к их расе; у других — странное, почти уважительное понимание того, какой груз он нёс, притворяясь кем-то другим день за днём. Один из молодых воинов едва заметно опустил плечи, будто только сейчас осознал, сколько сил нужно, чтобы так долго держать маску. Старший из четвёрки чуть прищурился и в его взгляде мелькнуло не столько презрение, сколько профессиональное уважение к тому, кто умеет выживать в чужом мире.

Линна стояла рядом, не шевелясь, едва дыша. Её пальцы всё ещё сжимали ткань его куртки, но теперь это было не от страха, а от попытки удержать реальность, которая вдруг стала слишком огромной. В её голове всё переворачивалось: тот, кого она знала как молчаливого, надёжного телохранителя, оказался пришельцем из другого мира, наследником далёкого рода, капитаном, пережившим похищение и пытки. И при этом он всё равно остался тем, кто защищал её, кто держал за руку в темноте, кто шептал: «Я сделаю всё, чтобы ты вернулась домой».

Она смотрела на него, и в её глазах смешивались изумление, восхищение и тихая боль. Слова, которые она хотела сказать, застревали в горле, слишком мало было слов, чтобы вместить всё, что она сейчас чувствовала. В мыслях у неё мелькнуло: «Космос, планеты, летающие корабли… Это звучит как сказка. Проще было бы поверить, что он бог, спустившийся с неба». Но она уже не хотела простоты.

Когда Алор закончил, Линна растерянно смотрела в пол, будто там, в узоре каменных плит, могла найти ответы на все вопросы, которые не решалась задать вслух.

Он обернулся к ней и тихо произнёс:

— Прости. Но я не мог сказать правду о себе. Вы не поверили бы мне. Ваши суеверия и вера в Богов Солнца и Луны не позволяют вам мыслить по-другому.

— Я… Мне проще поверить, что ты Морской Бог, — тихо произнесла Линна, и в её голосе слышалась не насмешка, а отчаянная попытка найти хоть какую-то опору в мире, который вдруг стал слишком сложным. — Это всё так сложно для меня… — она подняла на него глаза, и в них наконец мелькнуло что-то