Секретарь - Ал Коруд

меня выписали. Лучше зарыться в учебу и работу, чем есть себя поедом. Это я из своего старого будущего помню. Да и не было у меня особых проблем со здоровьем.

Так что вскоре меня встречала «родная редакция». Секретарша Людочка торжественно вручила газету с моим портретом. Ушлый фотокор смонтировал с фоном из самосвала. Заметка была короткой, но сердечной, чувствовалась рука Хватова. Главред Булганин светился от радости. Мало того что они первыми в Союзе отметились движением «Вахта памяти», так еще и ее зачинатель оказался настоящим героем. Так что после экзаменов меня ждали здесь. Кстати, в бухгалтерии тоже. Деньги за прошлый месяц я по причине отсутствия в офлайне так и не получил.

Получив несколько заветных бумажек, я поспешил на второй этаж. Хватов пребывал в творческом беспорядке. В пишущую машинку заправлены чистые листы бумаги, в корзине у двери их уже целая куча. Вениамин любил неудачные черновики скручивать в шарик и кидать в корзину навесиком по- баскетбольному. Чаще всего у него получалось.

— Наш герой! Живой и невредимый. И даже ноги на месте.

Хватов радостно подскочил с кресла и ёрнически начал ощупывать меня на предмет нехватки одного из органов.

— Отделался железным лбом, сэр.

— Эх, угораздило же тебя.

— Так должен был поступить любой советский гражданин. Да все проще, Вениамин. Ситуация, и никуда не деться.

Выражение на лице журналиста незаметно изменилось. Он смотрел на меня всерьез.

— Рисковый ты парень, Степа! Но таким обычно везет. Слушай, ты свободен?

— Ага. Завтра еще на больничном.

— Тогда не отвертишься. Этот хороший, старые друзья подогнали для особого случая.

— Да я не против. Тебе на собрании профкома отвечать.

— За что?

— Спаивание несовершеннолетних.

Хватов поржал и достал из сейфа фигуристую бутылку. Я только понял, что это какой-то мажористый армянский коньяк. Хватов живо начислил нам по небольшой рюмочке, каковые достал оттуда же. Видимо, они предназначались для особых случаев. Закусывали лимонными карамельками.

— Давай за тебя! Чтобы и дальше везение не кончалось.

Неплохо прошло! Ароматный и мягкий бренди.

— Ну как?

— Спиться с вами можно!

— Так это проверка. Если тебя начнет тянуть к выпивке, то лучше сразу сменить профессию.

Я с интересом поглядываю на журналиста. В самом деле — сколько у него мертвецов в прошлом запрятано? Но с чем можно точно согласиться — работа хорошего журналиста — это несколько сряду прожитых жизней.

— Дельная мысль. Но пока к этому меня склоняете вы или женщины.

— Вот как? — Хватов бросил взгляд в сторону открытой двери. — Лида тебя что-то забыла.

— Она с другим и там все нормально.

Вениамин налил еще по одной и убрал бутылку в сейф:

— Знаешь, у тебя есть задатки репортера.

Я с любопытством разглядывал внутренности железного шкафа, древнего, как допуск НКВД. Коньяк спрятан где-то в глуби. Папки с бумагами, запасные ленты к машинке. Дырокол даже валяется. Его там прятать зачем? Чего только там не напихано.

— У тебя там случайно оружие не лежит?

— Почему бы и нет.

К моему огромному удивлению Хватов достал из сейфа смутно знакомый пистолет с характерной ручкой и стволом.

— Это же…

— Вальтер тридцать восьмой! Трофейный, по случаю достался.

Я судорожно вспоминаю правила для хранения оружия в Советском Союзе. Вроде в деревне для охотничьих ружей и не надо было никакого разрешения. Но пистолет, да еще немецкий? Задаю наводящий патрон.

— И патроны есть?

Хватов хмурится:

— Пострелять хочешь? Это надо погоду ждать. Давай, как снег сойдет, на выходные скокнем. Заодно шашлыки и прочее.

Вот что ему отвечать? Ничего не боится. Завидую. А я чуть не обосрался со своим подвигом. То ли так коньяк подействовал или разговор, но вышел я из редакции окрыленный. Будь как будет!

Неожиданным итогом моего геройства стали разрешения нескольких доселе упертых мужиков-ветеранов дать интервью. А люди эти были непростыми. Например, бывший милиционер, служивший в армейской разведке с рядом наград на мундире. Он меня чуть не турнул по лестнице в январе, сейчас же принял с объятиями.

— Читал-читал. Парень, ты годишься в разведку. Увидел, четко рассчитал и рванул! Так мы и поступали на фронте.

К концу интервью я осознал, что две трети рассказанного нельзя пускать в общий альманах. Жутко интересно, но страшно. Как переходили по ночам линию фронта, резали зазевавшихся фрицев на постах.

— Ту главное — поставленный удар. Но все равно, в первый раз человека резать тяжко. Потом долго сниться. И лучше не резать горло, много крови, выпачкаешься. Бей сюда, под подбородок. Стираться нам, где было?

— Ножи какие использовали? — вспомнил я интернетные споры о легендарной «финке НКВД».

— Да какие были. Потом в основном трофейные. Нам хороших не поставляли. Ценились эсэсовские, качественно сделаны и держать удобно. Глубоко в тылу у нас все было трофейное. Тарахтишь из «Шмайсера», враг думает, что свой стреляет. Хороший автомат, но следить за собой требует.

— А наше оружие?

— ППС был неплох, легкий и приемистый. Но я предпочитал ППШ с секторным магазином или «Шмайсер». Начальство у нас вечно хотело трофеи отобрать. Суки тыловые после войны больше всех ими хвастались.

— А что тяжелее всего было?

Ответ меня удивил. Разведчик закурил беломорину, выпустил струйку дыма, а взглядом был там, в прошлом.

— Лежать на ничейной территории. Ждешь, когда у них смена караула. Ночь, ракеты взлетают и не поймешь, видят они тебя или нет. А если приспичит, то под себя. Лето еще ладно, а зимой?

Как все банально и жестоко.

Я шел с очередного интервью по центральному проспекту имени Революции, когда рядом тормознула черная «Волга». Открылась дверь, и в глубине салона я заметил Бестужева. После того происшествия по понятным причинам я его ни разу не видел. Он махнул мне рукой. Вздохнув и поправив аппаратуру, я нырнул в салон. Рано или поздно поговорить все-таки требовалось.

— Владимир Ильич, я виноват перед вами и полностью…

— Помолчи, Степан! — отец Натальи смотрел сурово, но без ненависти. — Я все знаю. Наташа рассказала.

Я упрямо продолжил гнуть свою линию:

— Надо было ее выгнать.

— И ты бы перевернулся на спуске.

— Она была бы цела.

— А тебя бы не было. Бомба оказалась опасной, и ты поступил правильно.

— Но военные сказали…

— Они сказали, что им было велено. Саперы даже близко не подошли, в бинокль рассмотрели. Пояснили, что лучше тебя никто из них бы и не сделал.

— Ясно.

Бестужев странно на меня глянул:

— Ты поступил как мужчина. Но не всегда в жизни наши правильные поступки дают нам выигрыш.

— Не очень вас понимаю.

Владимир Ильич вздохнул:

— Дело вот в чем. Вам нельзя больше видеться