Нигредо. Созданный из пепла - Ника Грумет

он забыл почти сразу, на обычных людей изредка бросал случайные короткие взгляды, а учёба в школе была не столь важна, как результаты тренировок. На уроках он привык полагаться на удачу и поверхностные знания, иногда везло, и на контрольных он благополучно списывал, поэтому его образ в глазах окружающих граничил между «оболтусом» и «вроде приличным человеком». Из-за отсутствия особой эмоциональности, но стабильно вежливой улыбки, люди считали его довольно надёжным, но в то же время опасались сближаться с ним. За непроницаемой маской Богдан мог скрывать что угодно, и сам прекрасно понимал, как это выглядит. Но на то и был расчёт. Благодаря этой маске люди сами не шли на контакт, только лёгкий на подъём Тихон не поддался её влиянию.

Его вообще не волновало, как выглядит человек и чем он занимается. Он уважал всех одинаково, нисколько не расстраивался, когда Богдан в очередной раз не соглашался пойти куда-то после школы. Тихону было достаточно того факта, что человек хотя бы здоровается с ним. А Богдан никак не мог отказываться от общения с Тихоном. Что-то заставляло его принимать за данность тот факт, что Тихон, несмотря ни на что, считает холодного, в большинстве своём отстранённого Богдана лучшим другом.

Немногочисленные попытки Богдана достичь более-менее хороших отношений с Антоном окончательно сходили на нет: Антон и сам стал всё больше холодеть к младшему брату. Когда ему исполнилось восемнадцать, он собрал все вещи, на заработанные где-то деньги снял квартиру и переехал, полностью порвав связи с бабушкой и братом.

Богдан надеялся, что желание вернуть общение с Антоном ослабнет, когда тот перестанет ежедневно попадаться ему на глаза, и даже был уверен в этом. Но всё стало с точностью до наоборот. Каждое утро, когда Богдан не видел за кухонным столом молчаливо завтракающего брата, что-то в груди больно и протяжно рвалось. Казалось бы, то немногое, что осталось от его сердца, уже не могло сломаться, но боль всё равно не уходила. Становилась всё сильнее и отошла далеко в глубину сознания, мутируя в болезненное безразличие.

Антон уехал месяц назад, и вот уже месяц Богдан исправно ходил в школу, общался с Тихоном и иногда с другими одноклассниками. Тренировался, но уже не так часто: по словам бабушки, он был так хорошо подготовлен, что ей больше нечему его учить. Оставалось только дождаться двадцатилетия, чтобы стать Наследником официально, но меч светлой стороны Луны Алина Григорьевна позволила ему носить ещё в тринадцать.

Жил так же, как и раньше.

Но ничего не чувствовал.

Ни привязанности, ни желания исполнять долг.

Как робот, ходил в школу, в магазин, повторял и без того отточенные сотни тысяч раз приёмы на тренировках. Но нисколько не желал продолжать.

Он не был подавлен, но и не радовался своим успехам или удачно сложившимся обстоятельствам; исчезли все страхи, в том числе и страх смерти. Он не боялся умереть, но только потому, что не слишком-то хотел жить. А зачем? Что в его жизни есть такого, что способно дать ему стимул для жизни? Понять, почему ничего не чувствует, он тоже не мог. Как и то, что заставляет его существовать дальше в этом мире. Даже желания стать Наследником уже было недостаточно.

Что бы бабушка ни говорила, лично он не играет в судьбе обелисков никакой роли. Когда пригодятся эти долгие потуги клана? Через сто лет, двести или триста — его в этот момент в живых уже не будет. Тогда почему ему должно быть не всё равно?

Затянувшийся рассказ Богдана подошёл к концу, но Света уже давно глядела на его подтянутую, скрытую под чёрным пиджаком спину с широко распахнутыми глазами. Всё это время он стоял на краю крыши, глядя куда-то вдаль. Его выражения лица она не видела, но по интонации понимала, что от начала и до самого конца не исчезала его привычная лёгкая улыбка.

Света же была в шаге от того, чтобы начать дрожать от эмоций, подступающих всё ближе к горлу. Совсем недавно она едва держалась, чтобы не отвесить ему подзатыльник-другой. А теперь никак не могла понять, почему так сочувствует ему. От его отношения к собственному прошлому становилось ещё более жутко. Как человек, пусть даже сильный обелиск, может с улыбкой на лице говорить о том, что не хочет жить? Жить же — это так хорошо и весело… Она прекрасно помнила, что и умирать Богдан не хочет, но всё же…

Света никак не прокомментировала рассказ Богдана. Просто не знала как. В очередной раз в его присутствии не могла своим болтливым языком сделать и пары движений. Он обернулся и удивлённо вскинул бровь, увидев тень ужаса в её глазах. Лёгкая улыбка не исчезла, он лишь усмехнулся чему-то и снова отвлёкся на пейзаж ночного Нового Оскола. Помолчав ещё минуту, он вновь заговорил всё тем же спокойным голосом:

— Можешь думать что хочешь. Ненавидеть меня, сочувствовать или жалеть. Мне всё равно. Я просто знаю, что обязан исполнить долг, а уж что будет дальше, меня не волнует.

— Ты хоть раз спрашивал себя, чего хочешь сам?

На мгновение улыбка застыла на лице Богдана. Он услышал шуршание подошвы ботинок о мелкую каменную крошку и тихое поскрипывание кожаной куртки: Света поднялась и остановилась у него за спиной. Оборачиваться он не хотел, но был готов поклясться: волчица хмурится и взглядом пытается прожечь его спину насквозь.

— Полагаю, вариант «исполнить долг» тебя не устроит?

— Нет.

Он выдохнул, устало закрывая глаза и откидывая голову назад. Света прекрасно понимала, что Богдан теперь волей-неволей и сам задумался над этим вопросом, но даже так не желал показывать этого. Он слишком долго носил маску безразличия и теперь сможет отодрать её только с болью и кровью, вместе с кожей. Если вообще пожелает или будет способен это сделать.

Подумать только, пару часов назад она спокойно общалась с женщиной, которая почти десять лет заставляла Богдана думать, будто тот счастлив изолироваться от общества, исполняя какой-то там долг, а перед этим точно то же самое пыталась проделать с его матерью. Та настолько устала, что оборвала все связи с Алиной и родными сыновьями. И теперь у Богдана не осталось ни родителей, ни брата. Если он когда-нибудь начнёт испытывать к кому-то тёплые чувства, даже не поймёт этого и продолжит слушать лишь свой холодный, вернее — охладевший подобно мёртвому телу разум. Из всех существующих ощущений ему знакомы только чувство долга и физическая боль. Да это не жизнь, а жалкое существование!

— Ты хотел бы найти друзей, —