Чужая душа — товар штучный - Zutae

Начинается, — подумал Алексей.

И шагнул в бой.

Глава 13. Штурм

Степь жила своей, древней жизнью.

За два фарсаха от белых стен Ак-Сарая, там, где трава была выжжена копытами тысяч коней, а земля пропиталась потом и кровью, раскинулся стан. Десятки тысяч всадников, сотни шатров, костры, дым, ржание коней, гортанные крики — всё это сливалось в единый, гудящий организм, который дышал, ел, спал и готовился к смерти. Воздух здесь был густым, пропитанным запахом конского пота, кислого кумыса, жареного мяса и дыма, который тянулся к небу сотнями тонких струй.

Но среди этого хаоса были места, где царила тишина.

Три шатра, чёрных, как ночная степь, стояли в отдалении от остальных. Над ними не горели костры, не звучали песни, не ржали кони. Там было только молчание и тяжесть — такая плотная, что даже воздух казался густым, как старая кровь. Даже ветер, вечный хозяин степи, обходил эти шатры стороной, словно боясь потревожить то, что спало внутри.

Это был шатёр рода Кара-Буга — Чёрный Бык. Но истинное имя духа, которое шептали только посвящённые, было Темір-Тоқтау — Железная бык. Имя, означавшее ту силу, перед которой замирает всё живое.

Внутри, на войлочных коврах, расшитых золотыми нитями, сидели старейшины. Их лица, изрезанные морщинами и шрамами, были обращены к маленькому костру в центре, над которым поднимался дым — чёрный, маслянистый, пахнущий кровью и полынью. Угли в костре не горели ярко, они тлели, пульсировали, как живое сердце, и в их глубине иногда мелькали очертания огромных рогов.

— Город держится, — сказал старейшина Кара-Буги, человек с лицом, похожим на высохшую землю, потрескавшуюся от долгого зноя. Голос его был низок, тягуч, как скрип старого седла. — Их маги сильны.

— Стены стоят, пока их кто-то держит, — ответил другой, с золотым кольцом в носу и глазами, в которых не было зрачков — только желтизна, свойственная тем, кто слишком долго смотрел в бездну. — Наши шаманы призвали Темір-Тоқтау. Он сломает ворота.

— Темір-Тоқтау силён, — вмешался третий, самый молодой, с чёрной бородой, заплетённой в дюжину тонких косиц, и амулетом из волчьего клыка на груди. — Но у них есть сильный маг земли. Он чинит стены быстрее, чем мы их ломаем.

В шатре повисла тишина. Только дым поднимался к пологу, и в его клубах, казалось, мелькали чьи-то тени — огромные, тяжёлые, с рогами, уходящими в небо.

— Тогда позовём Волхвов, — сказал первый старик, и в его голосе не было сомнения.

Тишина стала тяжелее. Волхвы. Те, кто говорит с Тенгри — с теми, кто старше неба и земли. Те, кто помнит мир до людей, кто платит за силу кровью — своей или чужой. Их не любили даже в степи. Их боялись.

— Они уже готовятся, — ответил молодой. — Я видел, как чертят круг.

— Круг крови?

— Круг крови.

Первый старик кивнул. Больше вопросов не было.

В шатре рода Ак-Тугана было светлее. Здесь не жгли чёрный дым, здесь пели. Голоса шаманов, высокие, чистые, поднимались к небу, и в их пении слышался клёкот птиц, свист ветра, шёпот облаков. Истинное имя духа, которого они призывали, было Ақ-Сұңқар — Белый Журавель, но в степи его называли проще, чтобы не потревожить без нужды. Белый Журавль был духом воздуха, и его шаманы говорили с ветром.

Главный шаман Ак-Тугана, женщина с седыми волосами, заплетёнными в сотни тонких кос, стояла у входа, раскинув руки. На каждой косе висела серебряная монета, и при каждом её движении они звенели, как тысячи крошечных колокольчиков. Её голос парил над станом, созывая духов.

— Ақ-Сұңқар, — пела она. — Ветер, брат мой, лети к стенам. Погаси их огонь. Развей их защиту. Покажи им, что степь не прощает.

И ветер отвечал. Он налетал с востока, с запада, с севера, он бил в стены Ак-Сарая, он нёс песок и пыль, и маги крепости чувствовали, как их щиты начинают дрожать. В клубах пыли, поднятых ветром, иногда проступали очертания огромных крыльев, и тогда даже самые храбрые воины невольно пригибались.

Шатер Курултая стоял в центре стана, окружённый сотней всадников, застывших неподвижно, как изваяния. Это был самый большой шатёр, крытый серебристой шкурой неизвестного зверя, с медным навершием, на котором горел вечный огонь. Здесь не было ни шаманов, ни волхвов. Здесь были воины. Тысячники, сотники, старейшины родов. И те, кто стоял над ними.

Когда в шатёр вошёл чужак, все разговоры смолкли.

Он был невысок, сух, с лицом, обветренным до состояния старой кожи, потрескавшейся на скулах, и глазами, которые смотрели так, будто видели тебя насквозь — не как человека, а как вещь, которую можно взять или выбросить. Одет он был просто — кожаные штаны, шерстяной халат, перехваченный ремнём, — но на этом ремне висела золотая пластина с изображением волка, и этой пластины в степи боялись больше, чем любого оружия.

Он вошёл, не спросив позволения. Сел на почётное место, не дожидаясь приглашения. Заговорил, и голос его был тих, но каждое слово падало в тишину, как камень в колодец.

— Великий Хан смотрит на юг, — сказал он, и в его голосе не было угрозы — только спокойная, отстранённая констатация факта, от которой кровь стыла в жилах. — Ему нужны эти земли. Ему нужна эта крепость. Ему нужен этот источник. Вы сказали, что возьмёте город до снега. Снег растаял. Трава поднялась. А город всё стоит.

В шатре молчали. Даже старейшины Курултая, привыкшие решать судьбы родов, не смели перечить. Потому что имя Чингисхана уже гремело от Алтая до Каспия, и те, кто говорил ему «нет», больше не говорили ни с кем.

— Мы возьмём крепость, — сказал наконец старейшина Курултая, седой, как лунь, с лицом, пересечённым старым шрамом от виска до подбородка, превратившим его в подобие расколотой скалы. — Завтра. Шаманы призовут Темір-Тоқтау и Ақ-Сұңқар. Волхвы поднимут Жылан-Тәңірі — Змея, что помнит вкус первой крови. Город падёт.

Посланник Чингизида — его звали Джэбэ, что значило Стрела, — слушал, не перебивая. Его лицо не выражало ни надежды, ни сомнения. Только спокойное, почти скучающее внимание человека, который видел, как рушатся города и империи, и знал, что ещё один город — не