Чужая душа — товар штучный - Zutae

полом, где каждый камень был подобран с любовью, и высокими стрельчатыми окнами, в которые лился свет, разбиваясь на цвета. Теперь михраб был завешен грубой тканью, чтобы не осквернять место молитвы кровью, окна заложены мешками с песком, а вместо светильников с оливковым маслом горели магические лампы, давая ровный, мертвенный свет, в котором всё выглядело серым и нездоровым.

Алексей остановился на пороге, и дыхание перехватило.

Триста лежанок — он насчитал сразу, хотя их было больше, — стояли в три ряда, оставляя узкие проходы между ними. На каждой лежал человек. Кто-то стонал, кто-то бредил, кто-то лежал неподвижно, и тогда нельзя было понять, жив он или уже нет. Воздух здесь был густым, тяжёлым, пропитанным запахами крови, гноя, карболки и ещё чем-то сладковатым, тошнотворным, от чего желудок сжимался в тугой узел.

Женщина в тёмном платье и кожаном фартуке, вся в пятнах, склонилась над лежанкой у дальней стены. Руки её, обнажённые до локтей, двигались быстро, уверенно, без лишних движений — разрезали повязку, промывали рану, накладывали швы. Пальцы работали, как у музыканта, привыкшего к своему инструменту, и в этом движении была какая-то пугающая красота.

Рядом, на соседней лежанке, трудилась другая целительница — молодая, с лицом, обрамлённым выбившимися из-под платка чёрными кудрями. Даже сквозь усталость, наложившую тени под глазами и сделавшую её губы бледными, угадывалась восточная, томная красота: длинные ресницы, изящный нос, полные губы, которые она покусывала от напряжения. Её пальцы, тонкие и быстрые, ловко зашивали рваную рану на плече стонущего солдата. На мгновение она подняла глаза, встретилась взглядом с Алексеем, и в их медовой глубине мелькнуло что-то похожее на сочувствие, прежде чем она снова склонилась к пациенту.

Алексей подошёл ближе, и только тогда Нафиса подняла голову.

Нафиса аль-Джахиз была невысокой, крепко сбитой, с седыми прядями в чёрных волосах и лицом, изрезанным глубокими морщинами, в которых, казалось, застыла вся боль, которую она видела за свою жизнь. Глаза её — тёмные, цепкие, бездонные — остановились на Алексее, прошлись по нему, оценивая, взвешивая.

— Стоишь? — спросила она, и голос её звучал ровно, без приветствий, без лишних слов. — Тогда бери тряпки и иди за мной.

— Я ученик, госпожа, — начал Алексей, но она перебила:

— Здесь все ученики. Даже те, кто учит. Исмаил писал о тебе. Говорит, голова варит. Посмотрим.

Она провела его между рядами лежанок. Молодая целительница, которую Нафиса назвала Аминой, мельком взглянула на Алексея и коротко кивнула: «Держись, новенький. Здесь быстро учатся». В её голосе не было кокетства — только усталая решимость, но сам факт, что она обратила на него внимание, заставил Алексея собраться.

Алексей старался не смотреть на лица — на зашитые раны, на культи, обёрнутые в пропитанные кровью бинты, на пустые глаза, смотрящие в потолок, на губы, шепчущие имена, которых уже никто не слышал. Но смотреть было невозможно. Всё это было слишком близко, слишком реально, слишком zдесь.

— Здесь триста человек, — сказала Нафиса, не оборачиваясь. — Вчера было двести пятьдесят. Завтра будет триста пятьдесят. Каждый день новые. Каждый день кто-то умирает. Твоя задача — чтобы умирало меньше.

Она остановилась у лежанки, где лежал молодой мужчина с лицом цвета старой глины. Грудь его была обнажена, и на ней, вокруг глубокой рваной раны, расползалась чернота — медленно, но неумолимо, как масло по воде. Чернота пульсировала, и каждый её толчок, казалось, отдавался в груди больного глухим, предсмертным стоном.

— Проклятие «чёрной крови», — сказала Нафиса. — Шаманское. Если не снять — умрёт к утру. Пробуй.

Алексей присел на корточки рядом с лежанкой. Рана была на боку, глубокая, края почернели, и чернота тянулась к груди тонкими, паутинными нитями, которые, казалось, шевелились, как живые. Он вспомнил трактат Ибн-Сины, который читал в академии, страницы, которые учил наизусть, чтобы не забыть: «Чёрная кровь» — проклятие, которое превращает живую плоть в мёртвую, поднимаясь от раны к сердцу. Останавливается только кровью василиска и кругом очищения. Без них — смерть до утренней зари.

Он достал из сумки маленький пузырёк из тёмного стекла, в котором плескалась алая, густая жидкость. Исмаил дал на самый крайний случай, сказал: «Пригодится. Только береги — достать такое здесь будет негде». Алексей открыл пузырёк, и запах ударил в нос — острый, металлический, с примесью чего-то гнилостного. Он капнул на рану. Жидкость зашипела, и чернота дёрнулась, словно живая, сжалась, замерла.

— Держи его, — велела Нафиса.

Двое санитаров навалились на плечи раненого. Алексей закрыл глаза, сосредоточился. Он представил каналы, по которым течёт кровь — запутанные, сожжённые проклятием, пустые, чёрные. Представил, как чистота растекается по ним, вытесняя тьму, как свет проникает туда, куда уже проникла смерть. Пальцы сами начали выводить руны в воздухе — круг очищения, печать на затылке, связку к сердцу. Слова заклинания срывались с губ тихим, шипящим шёпотом, и каждый звук, казалось, врезался в воздух, оставляя в нём невидимые следы.

Бисмиллях ар-рахман ар-рахим... Именем Твоим очищаю эту плоть, Именем Твоим изгоняю эту тьму...

Мана текла из накопителя, сплеталась с его собственной силой, входила в тело больного. Алексей чувствовал каждую нить проклятия, каждый сожжённый канал, каждую закупоренную жилу. Он направлял исцеление туда, где оно было нужно, заставляя кровь течь снова, заставляя плоть затягиваться, заставляя сердце биться ровно, спокойно, без этого предсмертного, сбивчивого стука.

Чернота отступала — медленно, неохотно, с каждым толчком пульса, с каждым ударом сердца. Алексей чувствовал, как его собственная мана тает, как накопитель теплеет, отдавая последние капли. Но он не останавливался, пока чернота не ушла совсем, оставив только бледную, сероватую кожу вокруг затянувшейся раны.

Когда он открыл глаза, руки дрожали. На лбу выступила испарина. Раненый дышал ровно, лицо порозовело, губы перестали шептать молитвы. Нафиса осмотрела работу, потрогала края раны, пощупала пульс на шее.

— Неплохо, — сказала она. — А теперь — вон там.

Она указала на лежанку, где лежал старый солдат с перевязанной головой. Алексей подошёл, снял повязку. Под ней зияла глубокая рана — осколок камня, пробивший череп. Кость была вдавлена внутрь, и вокруг расползалось жёлтое, гнойное пятно, пахнущее сладко и тошнотворно.

— Заражение, — сказал Алексей. — Надо чистить.

— Надо, — согласилась Нафиса, протягивая ему скальпель. — Умеешь?

— Учили.

Он взял скальпель. Рука не дрогнула. Он очистил рану, удалил осколки кости, один за другим, складывая их в медную чашу.