Питер Грант - Бен Ааронович

Я подумал, не связаться ли с Лесли, но решил, что не надо. Поэтому закрыл гараж и отправился через парк пешком к станции «Рассел-сквер». Купил цветов в киоске у метро, а потом, сам не зная почему, развернулся и пошел прочь, чтобы сесть в поезд на какой-нибудь другой станции.

Глава 9

Козел-провокатор

Я доехал на метро до самого «Свисс-Коттедж» и был уже на четверть пути к Фитцджонз-авеню, как вдруг задумался: а что я, собственно, делаю? Мало того что я поставил машину в гараж и зачем-то пересел на общественный транспорт, так теперь еще пешком поднимаюсь по одному из самых крутых холмов Лондона. Хотя вполне мог доехать до Хэмпстеда и тогда бы не поднимался, а спускался. Было еще светло, и солнечные лучи косо ложились на аллею сквозь ветви обрамляющих ее деревьев. В руке я нес цветы – пурпурные розы, очень темные, почти черные. Я шел и размышлял, для кого же они.

Было очень тепло. Я развязал галстук и сунул его в карман пиджака. Мне совсем не хотелось явиться на место насквозь пропотевшим, поэтому я спокойно, неспешно брел по тротуару в тени платанов. Бывают дни, когда какая-то мелодия так и вертится в голове, и поневоле начинаешь напевать ее вслух. Вот и сейчас началось то же самое. Откуда-то из глубин подсознания всплыла «Digging your Scene» в исполнении «Блоу Манкиз». Было странно, что я вообще знаю слова, если учесть, что, когда вышла эта песня, я еще под стол пешком ходил. До места я добрался, когда допел припев в третий раз. Передо мной предстало воздушное здание в готическом стиле, с декоративными башенками по углам и подъемными окнами с белыми рамами. Облицованные мрамором ступени вели к внушительной парадной двери. Но я не стал подниматься, а свернул к воротам во внутренний дворик, поскольку четко знал, куда мне надо. Одернул пиджак, обтер носки ботинок о лодыжки. Оглядел себя и, удовлетворившись результатом, толкнул ворота. Они открылись, и я вошел во двор.

Вдоль всей стены росла душистая жимолость. Ее вьющиеся побеги нависали над дорожкой, образуя зеленый ароматный коридор. Дорожка вела в обширный сад, залитый солнечным светом. Аккуратно подстриженный газон обрамляли фигурные клумбы с петуниями, бархатцами и тюльпанами. Два пузатых керамических горшка, чуть не лопающихся от буйно цветущих растений, стояли по обе стороны от каменных ступеней вниз, в небольшое патио. В его центре располагался фонтан, озаренный вечерним солнцем. Даже я понимал, что фонтан этот не садового центра или гипермаркета. Это была прелестная мраморная купальня для птиц, со статуей обнаженной нимфы, несущей кувшин с водой. Возможно, итальянское Возрождение, я не сильно разбираюсь в истории искусств. Статуя была очень старая. Мрамор потрескался, кое-где небольшие кусочки откололись. От плеча к паху нимфы тянулся потек, более светлый, чем остальная поверхность, – след от воды, стекавшей из кувшина.

Вода манила свежестью. После долгого и медленного подъема на холм мне так хотелось выпить глоточек! У фонтана меня ждала привлекательная женщина средних лет. На ней был желтый хлопковый сарафан, соломенная шляпа и босоножки. Подойдя ближе, я заметил кошачий разрез ее глаз, точь-в-точь как у матери. Кожа у нее была светлее, чем у Беверли, а носик прямой и симпатичный.

Когда-то давно на месте Мраморной арки стоял эшафот. На его виселицах вешали преступников старого доброго Лондона. Эшафоту дали название близлежащей деревни, жителям которой мрачное зрелище казни приносило такой солидный доход, что они выстроили для привлечения зрителей трибуны и назвали их в честь реки, протекавшей мимо. Река звалась Тайберн. На том эшафоте висели в разное время несчастная Элизабет Бартон [35], знаменитый Джентльмен Джек [36], которому до этого четыре раза удавалось избежать казни, и преподобный Джеймс Хэкман [37], осужденный за убийство прелестной Марты Рэй. Беверли как-то упомянула, что ее сестра знакома с «большими людьми». Я решил навести справки, вот и выяснил все это.

– Я подумала, пора нам с вами немного побеседовать, – сказала Тайберн.

Я протянул ей букет, и она приняла его, весело рассмеявшись. Потом обхватила меня за шею и, заставив наклонить голову, поцеловала в щеку. Она пахла элитными сигарами и кожаными салонами дорогих машин, лошадьми и полиролью для мебели, сыром «Стилтон» и бельгийским шоколадом. Но за всем этим исподволь ощущался едва уловимый запах пеньковой веревки, слышался шум толпы, чувствовался последний вздох перед шагом в вечность.

Я постарался разыскать истоки всех погибших рек Лондона. Некоторые, вроде Беверли Брук, Ли или Флит, нашел без труда. Но источник Тайберн, легендарный Пастуший колодец, затерялся где-то в безумном круговороте паровых механизмов, заполонивших викторианский Лондон во второй половине девятнадцатого века. Я не сомневался, что он питает вот этот самый фонтан, но его, как я понял, присвоил некий предприимчивый чиновник в последние дни существования Британской империи.

Было жарко. Очень хотелось пить.

– О чем же вы желаете побеседовать? – спросил я.

– Во-первых, – начала Тайберн, – я хотела бы знать, каковы ваши намерения в отношении моей сестры?

– Мои намерения? – переспросил я. Во рту было невыносимо сухо. – Мои намерения абсолютно честны.

– Неужели?

Она наклонилась к фонтану взять вазу, стоявшую позади статуи.

– И поэтому вы потащили ее к этим отбросам общества?

Воспитанный молодой полисмен такие слова в принципе не должен употреблять по отношению к гражданам.

– Это была подготовительная вылазка, разведка, – пояснил я. – И потом, Оксли и Айсис – не отбросы.

Тайберн провела тыльной стороной ладони по спине мраморной нимфы. Вода, сочащаяся из амфоры, потекла широкой струей, и Тайберн поднесла к ней вазу.

– Все равно, – сказала она, разворачивая букет, – не тот круг общения, которого хотелось бы для родной сестры.

– Родственников не выбирают, – непринужденно улыбнулся я, – слава богу, мы можем выбирать хотя бы друзей.

Тайберн, неприязненно зыркнув на меня, принялась вынимать цветы из обертки и ставить их в вазу. Ваза была самая обычная, из стеклопластика, с широким дном, как у мерной колбы. Такую можно купить за пятьдесят пенсов на любой барахолке.

– Я не питаю личной неприязни ни к Старику, ни к его людям, – сказала Тайберн. – Но на дворе двадцать первый век, это мой город, и я не для того тридцать лет горбатилась, чтобы теперь этот «романтик с большой дороги» вздумал вернуться и присвоить то, что принадлежит мне.

– И что же, по-вашему, вам принадлежит?

Она не стала отвечать. Распределив цветы в вазе, водрузила ее на ближайшую стену патио. Букет, который я купил, был последним, и цветы еще на