Партизан. Операция «Красный Берег» - Руслан Муха

class="p1">— Талант, значит, — повторил он с лёгкой усмешкой. — А ещё я наслышан про твой подвиг. Как ты детей из Красного Берега вывел, как «языка» взял. Да и про егерей знаю — ты положил немало врагов. Если бы не всё это, я бы подумал, что ты изменник. Слишком уж ты хорош.

— Я ничего не скрываю, — спокойно ответил я.

Он замолчал, продолжая буравить меня пристальным взглядом.

— Может, вы уже представитесь? — спросил я.

Он усмехнулся, оценив мою дерзость.

— Четвёртое отделение НКВД. Майор Лебедев, — произнёс он. — Можешь звать Михаилом Сергеевичем.

— Так о чём вы хотели поговорить, товарищ майор? — спокойно спросил я.

Внутри нарастало напряжение. Настоящая цель Лебедева оставалась туманной — офицера такого ранга явно прислали в нашу глушь не ради банальной беседы о моих «талантах».

Лебедев не спеша достал папиросу, чиркнул спичкой и, прищурившись, выпустил плотную, почти осязаемую струю дыма к низкому потолку.

— Допросить бы нам с тобой пленного… — бросил он, не глядя на меня.

— Это без проблем, — спокойно ответил я. — Я готов переводить.

Майор замер. Он медленно перевел взгляд на моё лицо и застыл, изучая меня с такой тяжелой, въедливой внимательностью, будто пытался просветить рентгеном. В этот момент я понял: допрос пленного — лишь предлог, ширма. Он здесь из-за того самого рапорта, который я вложил в доклад Лизы. Наконец, нарушив затянувшуюся тишину, майор произнес:

— В рапорте сержанта Сабуровой есть весьма странный пункт, Степан. Она утверждает, что это ты настоял донести до Центра именно такую информацию.

Он подался вперёд, прищурился и впился в меня таким взглядом, словно пытался разглядеть мысли у меня под черепной коробкой. Лебедев придирчиво взвешивал каждое мое движение и слово. Помолчав с секунду, майор продолжил:

— Выходит, ты откуда-то заранее знаешь, что бумаги, которые несла группа Резникова, — дезинформация? — говорил он медленно, почти по слогам, будто пробовал каждое слово на вкус. — И что удар готовится не на Москву, а на юг. Мало того, ты заявляешь, что наших вели егеря, намеренно позволяя им уйти.

Лебедев нехорошо усмехнулся, затянулся папиросой и строго продолжил:

— И вот тут сам собой назревает вопрос: либо ты работаешь на врага, либо у тебя в голове какая-то опасная фантазия, которая тянет на диверсию. Отвечай, откуда у тебя такие сведения?

Я медлил с ответом, сохраняя ледяное спокойствие. Майор буквально жег меня тяжелым, въедливым взглядом. Сейчас он проверял не мои познания в тактике, а мою способность держать удар, когда на горле уже затягивается петля.

— Я много слушал и анализировал, — ответил я спокойным, ровным голосом. — Немцы болтают куда больше, чем им кажется, когда уверены, что их никто не понимает. Я слушал все, когда был в Красном Береге. Понимал, какая сейчас обстановка, где линия фронта. Когда я сложил всё воедино и понял, что нас водят за нос, подсовывая дезу, пришлось переосмыслить всю информацию. Я сложил все воедино и понял, что немцы точно не пойдут на Москву. Всё, что мы видим под Ржевом, — лишь ширма. Это наверняка отвлекающий маневр. Настоящий удар будет на юг. Сталинград и Кавказ. Если они возьмут нефть и перережут Волгу, война будет проиграна.

Лебедев едва заметно вздрогнул, и на секунду в его глазах промелькнуло что-то похожее на удивление, быстро сменившееся глубокой задумчивостью. Он затянулся еще раз, обдумывая услышанное, и ответил сухо, почти без эмоций:

— А мы наступаем под Харьковом.

— Это именно то, чего они ждут, — парировал я. — Там будет котел.

Он снова прищурился, глядя на меня сквозь сизую дымку. Конечно, положиться на «анализ» сопливого пацана он не мог — требовалось подтверждение, но Лебедев явно чувствовал, что в моих словах есть рациональное зерно.

— Может, допрос пленного поможет подтвердить мои слова? — осторожно предложил я.

Повисло напряженное молчание. Лебедев задумчиво поджал губы, обдумывая что-то свое, а затем коротко кивнул. Он снова затянулся, выпустил облако дыма в потолок и отправил окурок в жестяную банку.

— Хорошо, — бросил он, глядя на меня тяжелым взглядом. — Давай допросим этого «языка». Посмотрим, что он скажет.

Мы направились к выходу из землянки. Лагерь жил своей привычной жизнью, но что-то неуловимо изменилось: звучали детские голоса, тихий, робкий смех, тут и там я натыкался на благодарные взгляды ребятишек, да и лица партизан словно смягчились, утратив привычную суровость. В воздухе плыл густой аромат варёной каши, и я с облегчением подумал: хотя бы детей сегодня накормят.

В этот момент из-за кустов пулей вылетел Гром. Он рванул ко мне, радостно взвизгивая, и принялся кружить вокруг, тычась влажным носом в ладони, виляя хвостом с такой неистовой силой, что, казалось, вот-вот оторвёт его.

Лебедев бросил быстрый взгляд на пса и едва заметно усмехнулся. Я коротко потрепал Грома за ушами, почесал за загривком. Пёс с шумом выдохнул и прижался к моей ноге.

— Тише, тише, дружок, — прошептал я. — Сейчас не время.

Гром лизнул мою ладонь, развернулся и бросился в сторону костра, где устроились наши. Аким, Нина и Мартын, увидев, куда меня ведут, напряженно застыли. Я встретился взглядом с Мартыном — в его глазах читалась хмурая, тяжелая тревога. Я коротко кивнул ему и улыбнулся: мол, всё в порядке. Мартын медленно кивнул в ответ, и на его лице на мгновение мелькнула тень облегчения.

Землянка, где держали пленного, пряталась в самом глухом углу лагеря, за плотной стеной ельника, подальше от костров и любопытных глаз. Майор Лебедев шёл впереди, я следом за ним. Дозорный, коренастый партизан с винтовкой, откинул тяжёлый брезентовый полог, и нас тотчас обдало плотным, тяжёлым запахом — смесью сырой земли, прелой соломы, едкого пота и затхлого, лекарственного духа.

Я шагнул внутрь. Полукруглая землянка оказалась тесной, душной — в ней едва помещались низкий стол, пара обрубков брёвен вместо стульев да грубо сколоченные нары у стены. На них, глубоко вжавшись спиной в холодную глиняную кладку, сидел немец.

Немецкий офицер выглядел паршиво. Его осунувшееся лицо приобрело землисто-серый оттенок, а в запавших глазах застыла лихорадочная муть. Его уже успели подлечить, чтобы он не отдал концы раньше времени. Правый рукав мундира был пуст: вместо руки — культя, аккуратно перевязанная чистыми, но уже пропитавшимися бурыми пятнами бинтами. Он сидел, судорожно прижимая своё увечье к груди, словно всё ещё пытался защитить то, чего у него больше не было. На левом запястье блестел стальной браслет, соединённый короткой цепью с вбитым в глиняный пол колышком. Длина цепи позволяла ему дотянуться лишь до жестяной миски с водой да до ведра, служившего отхожим местом.

Увидев нас, он медленно поднял голову. Взгляд его, поначалу равнодушно