Партизан. Операция «Красный Берег» - Руслан Муха

Смугляк не переставал тянуть гадкую лыбу, зыбкая на меня довольным взглядом.

— А что ты, Степкa, гляжу, раскис, — произнес он с издевкой, растягивая слова. — Думал, сейчас хлеб-соль вынесут? Поклоны отбивать начнут, благодарностями осыпать?

Его слова меня ничуть не задели. Я был настолько выжат, что мне стало совершенно плевать, где забыться сном. Пусть даже хоть в арестантской яме. Весь мой мир сузился до одной точки: гущи лагеря, где среди теней и всполохов костров растворились те, ради кого я прошел через этот ад.

Нина, Аким… Как они там? А Мартын — дошел ли, подлечили ли ему ногу? Справилась ли Лиза, довела ли пленного? Не истек ли кровью Алесь?

Я пытался высмотреть хоть кого-то из своих, пока Тимох гнал меня вперед, жестко подталкивая в спину. Вокруг мелькали угрюмые лица партизан; они провожали меня взглядами — в которых, как я вдруг понял, не было осуждения, лишь холодная, усталая благодарность. Но мне было всё равно. Я упорно сканировал толпу, выискивая своих.

И тут я их увидел.

Среди мелькающих фигур в сумерках лагеря я вдруг заметил знакомые лица. Паренек, которому мы отдали сапоги немца, застыл на месте, растерянно глядя на меня. Рыжая девчонка, до боли похожая на Веронику Зосимову, смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых читалось немой ужас и непонимание.

Мое сердце пропустило удар, когда из толпы метнулась девчонка с косой. Она рванулась вперед, дергая за рукав Нину, в её глазах было чистое, детское отчаяние. Нина застыла, увидев меня, рванула было вперед, но Марыська, стоявшая рядом, резко и твердо вцепилась в неё, остановив.

А затем я увидел Лизу. Она стояла чуть поодаль, в полутьме, там, где солнечный свет не доставал до её лица. Она куда-то с задумчивым видом шагала, но резко застыла на полпути. Она смотрела на меня широко распахнутыми глазами. И в этом взгляде — только безмерная, тяжелая тоска и болезненное, почти осязаемое извинение.

Тимох снова ткнул меня в спину:

— Чаго встал, дезертир? Любуешься? Ну, насмотрелся — и будет. Больше может и не увидитесь!

— Чекалов долетался, а ты договорился, пес, — сказал я.

А потом спрыгнул в темноту, чувствуя, как за спиной с глухим стуком опускается тяжелая, грубо сбитая деревянная заслонка. С той стороны ее тут же приперли увесистым бревном.

Перед глазами все еще застыло полное сожаления и раскаяния лицо Лизы.

В нос ударил густой, затхлый запах сырой земли, прелой травы, чего-то застоявшегося и резкий, тяжелый душок от стоявшего в углу ведра. Но, как ни странно, этот мрак принес неожиданное успокоение.

Кряхтя как старый дед, я устроился на полу, чувствуя, как ноющие после долгого пути ноги наконец-то расслабляются. Привалившись спиной к шершавой земляной стене, я посмотрел вверх, туда, где в узкую щель деревянной заслонки пробивался тонкий, почти бледный лучик света. Невольно улыбнулся.

Ну и отлично, после всего пережитого, этот полумрак подарил долгожданное спокойствие. Внешний мир с его тревогами, погоней и страхом за детей остался там, наверху. Не было бы счастья, как говорится, да несчастье помогло. Наконец-то удастся выспаться вдоволь.

Но отдохнуть как следует мне не дали. Скрип дерева раздался внезапно, бесцеремонно выдергивая меня из сна. Тяжелое бревно с глухим стуком отвалилось в сторону, и деревянная заслонка с грохотом приоткрылась, впуская внутрь поток холодного воздуха и резкий дневной свет.

На пороге, четко выделяясь на фоне дверного проема, стоял человек. На нем была плотная камуфляжная накидка, скрывавшая фигуру, а из-под капюшона на меня уставился строгий, пронзительный и совершенно не терпящий возражений взгляд.

— Выходи, — коротко и властно скомандовал он.

Я зажмурился от света, прикрывая глаза ладонью, и хрипло ответил:

— Меня сюда заперли как арестанта. А значит и выпустить меня может только командир.

Незнакомец даже не шелохнулся. На его лице не дрогнул ни один мускул, лишь голос прозвучал еще холоднее:

— Твой командир сделает ровно то, что я ему скажу. Выходи.

В голове мгновенно прояснилось. Взгляд невольно зацепился за оружие. В руках незнакомец держал ППШ. Тот факт, что передо мной был именно этот автомат, а не старый ППД, сразу заставил внутренне подобраться. Я понимал: передо мной очень серьезный «товарищ». В конце года такие новинки еще не успели массово поступить в армию, и обладание подобным стволом сейчас означало, что человек входит в списки «первой очереди» на получение новейшего вооружения.

Такая уверенность и властность могли означать только одно: передо мной стоял либо наглый диверсант, умудрившийся пройти немецкие посты, либо какой-то важный представитель Ставки, перед которым любое местное начальство будет ходить по струнке. Спорить в такой ситуации было себе дороже.

Вздохнув, я тяжело поднялся, отряхивая с одежды прилипшие соломинки. В душе шевельнулось искреннее, глубокое сожаление. Подумать только, ведь все так удачно складывалось! Мог бы еще денек-другой совершенно законно, на казенных-то харчах, поваляться на этой прелой соломе. Но выспаться мне так и не дали.

Что ж, как говорится, отоспимся на том свете, главное — чтобы это произошло попозже, в глубокой старости и в окружении внуков. А сейчас меня больше разъедает любопытство: кто этот человек и что ему от меня нужно?

Глава 19

Рогачевский, Бобруйский районы.

21 мая 1942 года.

Незнакомец привёл меня в землянку Белого. Командира на месте не было. Человек в камуфляже сел за стол, и теперь я мог разглядеть его как следует. Суровый мужик лет сорока, чернобровый, с глубоким свежим шрамом, пересекавшим левую щеку от скулы до подбородка. Глаза тёмные, цепкие. Взгляд такой, что за версту чуялось — перед тобой профессионал высшего уровня. Он положил руки перед собой и уставил на меня тяжелый, изучающий взгляд.

— Садись, Степан, — сказал он.

Я опустился на колченогую табуретку, сколоченную из грубых сосновых досок. Под моим весом она неприятно скрипнула.

— Немало наслышан о тебе, Степан, — начал он. — И от командира Белого, и от сержанта Сабуровой. Твоя личность весьма заинтересовала определённые круги.

— И чем же именно? — спросил я, хотя уже и так догадывался.

— Твой немецкий… — Он намеренно растягивал слова, впиваясь в моё лицо взглядом, пытаясь уловить малейшее изменение в мимике. — Как мне доложила Лиса, ты владеешь им безупречно. Насколько известно, говоришь на нём очень хорошо. Откуда такие познания?

— Есть у меня талант к немецкому, — спокойно ответил я и пожал плечами. — В школе хорошо учился. Да и на память никогда не жаловался.