Кошмарная клиника - Юлия Зубарева

Казалось, что ничего не изменилось, но от предельного усилия потекла кровь из носа, капая на грудь и оставляя во рту железистый противный привкус. Его всё-таки вырвало на каменный пол, и только жёсткая рука Машеры не дала упасть на колени, придержав за плечо.

— Шеф?

— Дверь, — он шагнул, почти не видя ничего вокруг от тумана, заставшего обзор. Надо было успеть открыть эту чертову дверь. Раздался стук. Снова этот позывной, что они подхватили с Василиской у каких-то болельщиков: два коротких, три быстрых. Иван раскинул руки, закрывая собой клинику и жмущихся по стенам монстров, и демоницу, что в этот раз не успевала прикрыть его своим телом.

У него получилось, — билась одинокая мысль в голове, как муха в трёхлитровой банке. Мутило, и в глазах мелькали черные мошки в концентрических зеленых кругах. Он перенапрягся, он без сил, и получится ли ещё раз — далеко не факт. Но получилось же!

— Нет, — выдохнул Иван, когда двери начали вспучиваться, обдавая волной жара от раскаленных полотнищ, и взрывная волна распахнула створки сияющим воздушным кулаком.

Удар был такой силы, что Ивана протащило по каменному полу, высекая крошку из-под подошв. Он держал своим телом щит, растянутый над его детищем, его тайной, кошмарной клиникой, и продавливался, истончался, как бумажный листок, заткнувший нечаянно прореху в дамбе.

В проеме стояла сияющая ослепительным светом женская фигура с ребенком на руках; голова второго выглядывала из-за плеча, и ничего прекрасней в своей убийственной мощи он и представить не мог. Никогда.

— Не так, Василиса, — прохрипел Иван, выворачивая самое свое нутро наизнанку, продолжая тянуться и, не дотягиваясь, до любимой жены, что ломала сейчас дверь между их мирами, стараясь спасти и добраться до Ивана любым способом.

Кровь пошла горлом, и он мог только хрипеть, удерживая чудовищный напор этой всесокрушающей любви, что не оставит камня на камне, если ее не остановить.

— Держись, дружок. Бабы — дуры, сама такая. Ты только держись, — в спину уперлись две руки, и Маланья навалилась на Ивана, будто собралась толкать застрявшую телегу или разбухшую после зимы дверь в сенях. — Эх, навались, девки, чего встали?

Его толкали, как тяжелый, старый шкаф по намытому полу, уже в четыре руки. Вперед. К стоящей на пороге жене, миллиметр за миллиметром. Острые Машерины когти распороли футболку и, похоже, впились в спину, полосуя Ивана, когда демоница оскальзывалась и на секунду оступалась в этом противостоянии.

— Я! Меня забыли! — Раечка уперлась с разбегу плечом в поясницу и всем своим цыплячьим весом навалилась на живой щит, вынуждая Ивана сделать самостоятельный шаг вперед. Последний шаг, когда он этими же распахнутыми, негнущимися руками, окровавленный и обессиленный, успел подхватить, обнять и прижать к себе падающую, потухшую жену с детьми — и не отпускать больше никогда.

Их всех спасла Крокодиловна. Когда после вспышки пропало электричество и связь, мгновенно разрядились телефоны и сдохли камеры, она, и только она не потеряла ни капли самообладания. Вытащила из дальних закромов рабочего стола туристический фонарик с динамо-ручкой и пошла по коридорам выводить на улицу вопящую, паникующую толпу пациентов вместе с операторами и врачами. Это она вызвала скорую, найдя на пороге окровавленного Ивана и потерявшую сознание Василису, и уже из машины позвонила Ванькиному отцу, чтоб тот забрал внуков.

— Проводка говно, вот и взорвалось освещение. Осколками посекло, жить будет, — лаконично объяснила ситуацию Анна Геннадьевна, деликатно умолчав, во что превратилась дверь в Иванов кабинет.

Откуда у нее оказался номер телефона Иванова отца, знал только раскуроченный замок в кабинете Арсена и перевернутые вверх дном ящики с папками и уставными документами.

Всем пострадавшим выплатили компенсацию и принесли извинения за технические неполадки с электричеством. Ходили слухи, что потом на строительную компанию, которая якобы делала ремонт в клинике, хотели подать в суд, но дальше обсуждений в форумах дело не пошло.

Деда в первых рядах утащили вежливые мальчики в костюмах. Правда, забыли гармошку, и та, растоптанная и порванная, лежала немым укором вместе с опрокинутыми софитами и порванными, обгоревшими проводами в холле клиники. Хорошо, что не случилось пожара.

Казалось, что после такого конфуза в прямом эфире клинику останется только прикрыть по-тихому, но, как сказала Елена Владимировна, попивая коньяк от нервов в гостях у Лизаветы: «Черный пиар — он покруче Фауста, который Гёте. Это вам не голым не в ту дверь зайти, тут свитера надевать не надо».

Оказывается, Акимыч был застрахован на какую-то космическую сумму, и, уложив деда на обследование, ушлая агентша стрясла со страховщиков весь причитающийся ему гешефт, при его-то диагнозах. Просмотры выступления «вахтёра Апокалипсиса», как метко окрестили его фанаты, били рекорды. Около больницы выстраивались пикеты, и ограда была завалена цветами и плюшевыми козами. Популярность, как неверная жена, валялась у ног старого партизана и просила ещё и ещё. Потом приехала Роза Абрамовна, и безобразия прекратились как по волшебству. Артист пообещал после выздоровления дать развёрнутое интервью и отбыл на большой чёрной машине с сопровождением в неизвестном направлении — поправлять здоровье.

Иван приходил в себя долго, проваливаясь в беспамятство, выныривая и снова погружаясь во тьму. Врачи глубокомысленно кивали на снимки сломанных рёбер и закрытую черепно-мозговую травму, вслух удивляясь, что при падении с высоты собственного роста таких травм быть не могло.

Во сне к Ивану приходила Милка, вылизывала, как новорожденного козлёнка, подпихивая теплой мордой под расправленное крыло. Ему снились коридоры с дверьми, арка между мирами, что тянула Ивана то в одну, то в другую сторону, мерцала, прорастая в грани соприкоснувшихся пузырей. Через Ивана непрерывным потоком шли образы, какие-то гигабайты информации; проигрывались в ускоренном формате сценки его и чужой жизни, будто кто-то огромный вытягивал все знания, обучаясь в ускоренном формате и отдавая всё своё, что имел.

Новорождённый Повелитель, находясь в двух мирах сразу, сам учился управлять собственной сущностью, не разрываясь между «здесь» и «там», между сном и явью. Собирая себя заново, как многослойную мозаику, что накладывалась узором на узор, прорастая невиданными зверями оттуда и земными отражениями тут.

Ровным, теплым светом, не давая заблудиться в видениях, горела для Ивана маяком во тьме Василисина любовь. Она была рядом, держала за руку, разговаривала со спящим. Иногда для того, чтобы принять человека таким, какой он есть, нужно его почти потерять.

Было бы легче всё забыть и начать заново, но в квартире хозяйничал кот: он принес срочно вернувшейся из отпуска Василисе в квартиру выводок слепых котят — и пришлось устраивать теплое место для них,