Глашатай теней - Керстин Холл

– А с тобой?

– Ну, бывало и хуже. И славно, что мы оба до сих пор живы. Мне это видится сильным плюсом.

– Низковаты у тебя запросы.

– Стараюсь смотреть на вещи реально.

Карис добралась до ворот фермы. Несколько отцовских коз щипали сочную зелень сорняков вдоль забора. Она вошла и закрыла за собой ворота.

– Так ты Бхатума?

– Ты серьезно в это веришь?

– Нет.

– Хорошо. Потому что я не Бхатума.

– Значит, полукровка?

Ферайн застонал.

– Нульер явно не терпелось усыновить тебя. – Карис легко ступала по краю раскисшей тропы. – «Потомок Амбавара», так она сказала? Стало быть, родня Владыки Ночи… древнего Вестника Элудии, там еще украденная человеческая невеста упоминалась.

– Не надо было тебе эту легенду рассказывать.

– Я ее и так знала. – Она подошла к дому, отперла дверь на кухню и шагнула внутрь. – Во всяком случае, одну из версий.

– Да, того самого Амбавара, – проворчал в ответ Ферайн.

Он держался угрюмо, но Карис улавливала за этим что-то еще, ему было по-настоящему неуютно. Она сняла с полки сумку.

– Если не хочешь об этом говорить, то не надо.

– Это было бы нечестно по отношению к тебе. – Тень опустилась на разделочный стол, изогнувшись вдоль окна так, что профилем загораживала сад. Ферайн вздохнул. – Особенно в свете последних дней. Все в порядке, это всего лишь история. Итак, смотри, Амбавар похитил бабку моего деда по матери около трехсот лет назад. Это случилось вскоре после отделения Вареслии от Осиранской империи, когда Элудия еще оставалась столицей. Амбавар был одним из самых могущественных Бхатума того времени, он обеспечивал городу процветание, чем, разумеется, снискал народную любовь. К тому же Амбавар необычайно интересовался своими приверженцами. Под видом обычного человека он незамеченным бродил среди людей и, должно быть, именно так и встретил мою прародительницу. Согласно записям, на момент похищения ей было где-то пятнадцать, но после этого он держал ее у себя в течение ста тринадцати лет, прежде чем без каких-либо объяснений вернуть в Элудию. Все ее ближайшие родственники умерли, мир изменился – а она не постарела ни на день. И вернулась в город, где ее уже почитали как живую легенду: «смертное воплощение связи Элудии с божеством». – Он помолчал. – Согласно свидетельствам, пережитое лишило ее дара речи: после возвращения она не произнесла ни слова. Поэтому мне видится некая ирония в том, что Храм Возвышения тут же назначил ее Благословенной Собеседницей, но, с другой стороны, возможно, так им просто было удобнее. В то время жрецы Амбавара пользовались огромным влиянием, они фактически правили городом. Не заяви они права на нее, любой из ее уцелевших родичей мог бы оспорить господство Храма, объявив себя самой избранной Амбаваром семьей. – Он фыркнул. – Не говоря уже о том, что в уста девушки, которая никогда не говорит, можно вложить любые слова. Она была самой высокочтимой персоной в городе – и никому до нее не было дела. А потом, несколько месяцев спустя, выяснилось, что она беременна.

– Ох!

– Наводит на размышления, не правда ли? Храм впал в неистовство. Достаточно редко случалось, чтобы Вестник зачал ребенка, но чтобы сам Амбавар?! Неслыханно! Если девочка олицетворяла связь Элудии с божественным, то ее ребенок стал бы средоточием всех милостей: материальным доказательством благословения Амбавара. В Храме объявили, что младенец – Вестника, и провели бывшую невесту Бхатума по городу, чтобы все видели. Устроили из этого праздник. Но имелись две неувязочки. – Тень, лежащая на стене у окна, подняла два пальца. – Первая заключалась в том, что сам Амбавар молчал по этому поводу наглухо; Вестник не претендовал на ребенка и больше ни разу не вспомнил о девушке. Вторая заключалась в том, что сроки беременности не сходились. Дева родила через тринадцать месяцев после возвращения в город. К несчастью для Храма, простые люди умеют считать.

– Значит, это был не его сын?

– Ну, Храм пытался внушить народу, что божественная беременность протекает иначе. Некоторые верили. Но вероятнее всего, кто-то из святош, а то и не один, соблазнил одинокую, душевно покалеченную девушку и решил это скрыть. Вслух никто факт насилия и не оспаривал, даже родня похищенной. Пусть люди и не верили священникам по-настоящему, но все равно с готовностью приняли их версию. – Он пожал плечами. – Через год после этого Благословенная перерезала себе горло.

Эту деталь Карис знала из трактовки, прочитанной в библиотеке Сайкамитского института.

– Так вот почему тебе не нравится Амбавар?

– Отчасти да, полагаю. Это сложно. Он даровал милость моим предкам, и это… – Он остановился и покачал головой. – Не верю я, что мы в родстве, нет. Отец мой, однако, верит… подозреваю, на моей матери он женился именно поэтому. Чтобы стать чуть ближе к Истории. Во всяком случае, определенный политический капитал наша родословная в себе несет.

Карис сомневалась, доводилось ли ей слышать в голосе Ферайна такую горечь. Она прошла в кладовую и присела, чтобы достать до нижних полок.

– Гнусная это вещь – семья.

– Бывает и так, – с кухни долетел его голос. – Ты так и не ответила на мой вопрос.

Аккуратно составленные банки с заготовками нашлись там же, где она оставила их вчера. На миг Карис привиделось, как они бьются об пол, и послышалось, как отец кричит на нее, чтобы она «убрала свинарник».

– Ты много о чем спрашивал.

– С тобой все в порядке, Карис?

Тайник прятался за тремя кадушками с вялеными кальмарами; отодвигая их в сторону, она случайно задрала рукав рубашки. Шрам от Рассекателя времени теперь красовался ровно посередине запястья. Бледная отметина не изменила ни размера, ни формы – только расположение. Карис одернула рукав и поставила сундучок на пол.

– Будет в порядке, – ответила она. – Как только я отсюда уберусь.

Замок на сундучке, зачарованный на ее отца, теперь открылся и для нее. Последняя в роду. Внутри хранился небольшой запас кретов и грубой выделки украшений – серебро и жемчуг, скудные семейные реликвии. Тонкий браслет-цепочка с уродливой гематитовой вставкой. Почерневшее серебряное кольцо. В Мирессе металл можно сдать в скупку и, если повезет, выручить кретов тридцать. «Ну и наследство». И все же, уходя не с пустыми руками, она чувствовала себя лучше. Карис спрятала деньги за пояс, побросала украшения в сумку и вернулась на кухню.

– То, что ты видел здесь, когда отец, ну… – Кожа покрылась мурашками, во рту пересохло, а потом стало вообще трудно выговаривать слова. – Пожалуйста, давай ты обо всем забудешь. Мне бы хотелось оставить это в прошлом. Не мог бы ты забыть о том, что произошло? Я хочу