Человек-Миксер - Денис Райт

— «Почти» — плохое слово в полевых условиях. Запомните это.

В голове Блендо подозрительно молчал. Видимо, не нашёл, чем возразить, или решил не давать Громову повода стать моим новым кошмаром.

— Рукопашный бой нужен не для того, чтобы вы побеждали всех кулаками, — продолжил инструктор. Голос у него стал чуть ниже, и я услышал в нём не сухую служебность, а что-то тяжёлое, возможно личное, давно пережёванное и всё равно не переваренное, — Он нужен, чтобы тело не мешало вам выживать, а помогало. Чтобы вы понимали дистанцию, не падали от собственного замаха и могли выиграть секунду. Иногда она — разница между фиксацией и утилизацией объекта.

Он сказал это таким же спокойным тоном, как всё остальное. Я вспомнил Ветрова. Его движения, скорость, шланги, удар, от которого воздух выходил из груди. Вспомнил Алису на полу, Киприянова… Собственный страх и тот момент, когда я действительно понятия не имел, что делаю, но всё равно полез в самый замес. Тогда мне действительно повезло. Неприятная мысль. В следующий раз удача может отвернуться.

— Понял, — сказал я уже тише.

Громов посмотрел на меня внимательнее. Не смягчился, нет. Но будто отметил, что до меня наконец что-то да дошло.

— Супер. Тогда ещё раз.

Я поставил бутылку на лавку, вернулся на разметку и поднял кулаки. Плечи ныли, спина уже заранее ненавидела будущее, но встать удалось чуть правильнее. Ноги больше не ощущались двумя случайными палками, приделанными к телу скотчем.

— Ударьте! — на этот раз Громов рыкнул, что было на него не похоже.

Я ударил. Он тут же отвёл, но не бросил.

— Лучше.

Я даже сразу не понял, что это была похвала.

— Правда?

— Не радуйтесь. Это всё ещё плохо, — хмыкнул он.

Почему-то это ощущалось как медаль, которую тебе вручили после того, как ты сорок минут падал на один и тот же мат.

— Теперь серия из десяти ударов.

— Алексей Леонидович, я же умру.

— Не умрёте. От моих курсов самообороны ещё никто не умер.

С этим я бы точно поспорил, но открывать рот не стал. Посмотрел на инструктора, бегло взглянул мат, собственные руки и папку, лежащую на лавке.

— Я правильно понимаю, — сказал я, поднимая кулаки, — что в программе адаптационных выездов слово «адаптация» означает «страдай, пока не привыкнешь»?

— А вы схватываете на лету, — Громов чуть наклонил голову.

Я ударил первый раз. Потом второй. На третьем Громов снова отправил меня на лопатки. Но на этот раз я хотя бы понял, почему и как. Это, конечно, не значило, что боль стала приятнее. Мат встретил меня всё так же жёстко, воздух из груди вышибло всё так же обидно, а где-то в районе поясницы организм уже начал собирать подписи за прекращение этой бессмысленной эксплуатации. Тем не менее разница была ощутима. Я успел почувствовать, куда ушла рука Громова. Успел понять, как он сбил меня с равновесия. Успел заметить, что его движение не было какой-то там магией, сверхсилой или проклятием прожженного инструктора. Он просто стоял правильно. Двигался правильно. И не делал ничего лишнего. А я тратил всё: силы, дыхание, нервы, гордость и, судя по ощущениям, последние проценты прочности позвоночника.

— Встать, — приказал Громов.

Я перевернулся на бок и медленно поднялся, стараясь не издавать звуков, которые обычно издают старые двери в заброшенных домах.

— Алексей Леонидович, — выдохнул я, упираясь ладонью в мат, — а можно мы на секунду обсудим концепцию милосердия?

— Никаких обсуждений, — сходу отрезал он.

— Хотя бы в формате презентации?

— Ковалёв.

— Понял. Милосердие не входит в программу.

— Рад, что до вас быстро доходит.

Я поднялся, поправил рубашку, давно ставшую мокрой тряпкой с воротником, и снова встал напротив Громова. Он как будто ни капли не устал. Стоял на разметке, чуть расслабив плечи, и смотрел на меня так, будто я был не человеком, а задачей с не самым сложным условием, но очень глупым решением.

— Ещё раз, — более строго сказал он, — Не надо замахиваться всем телом. Вы не дверь выбиваете.

— А если мой противник — дверь?

— Тогда отдельно обсудим.

— У вас в ГОСТе это, кстати, реальный сценарий.

Я поднял руки. Попытался вспомнить, как он меня ставил: вес не выкидывать вперёд, плечо не задирать, локоть не уводить, удар не объявлять пресс-релизом. В голове всё это выглядело логично. Проблема была в том, что тело моё, видимо, когда слушало, делало пометки на арабском языке. Ударил снова. Он шагнул вперёд, его плечо едва коснулось моего, и я уже почти потерял равновесие, но в этот раз ноги удержали. Я пошатнулся, сделал лишний шаг, смешной и кривой, зато не упал. Это была такая маленькая победа, что нормальный человек даже не заметил бы. Но давайте так: нормальный человек не провёл последние сорок минут в тесных отношениях с матом. Громов это заметил.

— Лучше, — с удовлетворенным выражением лица кивнул он.

— Вы сейчас это специально сказали, чтобы я поверил в себя и потерял концентрацию?

— Нет, просто стало намного лучше.

Вот в это я поверил сразу. Дальше всё пошло быстрее, но не легче. Громов перестал разбирать каждое моё движение длинными объяснениями и начал бросать короткие замечания между попытками. «Стоп», «плечо», «дистанция», «дыхание». Не тянуться. Не падать за ударом. Не злиться раньше времени. Последний пункт был особенно смешной, учитывая, что вся моя жизнь сейчас строилась на том, чтобы злиться раньше времени. Иначе я попросту не поспевал. Сначала я путался. Удар выходил криво, второй запаздывал, третий превращался в попытку обнять воздух. Громов лишь лениво парировал. Иногда он вообще не трогал меня, просто смещался на полшага, и мой кулак пролетал мимо с такой обидой, будто не хотел участвовать во всём этом. Несколько раз он снова отправил меня на мат… Падения стали понятнее. Тело начало хотя бы примерно догадываться, когда его собираются уронить, и готовилось к этому.

— Не сопротивляйтесь полу, — сказал Громов после очередного броска.

Я лежал на боку и смотрел на него снизу вверх.

— Извините, у меня с полом сложные отношения. Он постоянно появляется из ниоткуда….

— Пол всегда там же, — поднял он брови, — Встать.