Тени во времени - Кристофер Руоккио

Когда я не ответил сразу, Эдуард сказал за меня: «Конечно. У нас есть журналы связи, записи. Они подтвердят все, что мы сказали».

Разговор продолжался в том же духе еще минуту. Детали, детали.

«Они пытались убить мою дочь», — повторил я. «Они предали меня, использовали меня, моих людей. Я...» Я замолчал, пытаясь выпутать слова из клубка мыслей. «Всю мою жизнь эти люди преследовали меня. Капелла, императрица, Старые Львы. Принц Александр. Они пытались убить меня. Убить Валку. Кассандру... Все потому, что верят в ложь: что я агент экстрасоларианцев. Но если бы у экстров была такая же сила, как у меня, Империя не смогла бы противостоять им, несмотря на Капеллу и ее деймонов». Я произнес эти слова со всей яростью, которой они заслуживали. «Все, что они когда-либо сохраняли, — это самих себя. Не думаю, что им когда-либо приходило в голову, что я всего лишь тот, кем они должны быть, кем они себя называют». Я оторвался от тщательного изучения своих рук. «Я сражаюсь за само человечество».

«В этом мы одинаковы», — согласился Олорин. «Джадд. Империя. Бог Мудрости в Своей Мудрости постановил, что человек должен быть таким: говорящим на многих языках, живущим многими жизнями. Я надеялся, что то же самое относится и к сьельсинам, — здесь он посмотрел на капитана Рамантану, — и я вижу, нам есть что обсудить».

«В другой раз», — сказал я, повторяя слова Лориана, и, собравшись с духом, добавил: «Итак, конец».

Они пытались убить мою дочь... Эта мысль не давала мне покоя, когда я спешил по лестнице — между статуями гермафродитов Кхарна и под треугольной аркой — к дверям мостика. Новость о судьбе Кассандры и сражении во втором отделении подфюзеляжного щита дошла до меня в лифте, и меня охватила холодная ярость. Не черная, как ярость Марло в старые времена, и не красная, как огонь. Это была холодная ярость, яркая, как сталь, как зимнее солнце. Это была ярость далеко не слепая, а чистая и хладнокровная, которую я мог ухватить руками, как жезл Империи.

Кедрон был мертв. Убит — если я правильно понял сообщение Инамакса, а уровень стандарта ирчтани был низким — машинами, которые «Демиург» изверг из своих тайных недр.

Она находилась в безопасности. Это было самое главное. Инамакс и его люди в этот момент возвращали ее в медику под руководством пилота.

«Свяжись с Оганнесом Дору!» — приказал я, выходя из отвратительной картины, высеченной в задней части мостика.

Сгруппированные дроны спустились со своего места на сводчатом потолке, когда я сошел по ступенькам, обойдя большую чашу голографического колодца, где сверкало изображение сражения снаружи, сжатое до видимости невооруженным глазом. За окнами, казалось, вообще не было никакого сражения, потому что мы были направлены в сторону от него, в сторону от Воргоссоса.

Направлены в ночь и пустыню Тьмы.

«Принимаю передачу», — нараспев произнес второй пилот.

Я расправил плечи и повернулся лицом к голограмме, в то время как вращающиеся дроны рисовали портрет моего врага.

Оганнес Дору больше не скрывал своей злобы, своей ненависти.

Он едва скрывал свой страх.

Я стоял перед ним. Окровавленный. Побитый. Но живой.

«Кедрон мертв», — сказал я. «Его люди мертвы. И его деймон».

Лицо Дору выдало его. На нем не было ни тени удивления. Ни угрызений совести.

«Так вы знали», — сказал я. «Вы знали, и у вас хватило наглости стоять здесь и обвинять меня в...»

«Замолчи, тварь!» Дору презрительно усмехнулся.

«Не перебивайте меня, Стратиг!» — взревел я, надвигаясь на голограмму. Я держал свой гнев, как раскаленный прут, и размахивал им. «Вы не в том положении, чтобы угрожать мне. Не в том положении, чтобы выдвигать требования...»

Я бы дал ему только один шанс.

Не ради него. Ради людей, которые служили под его началом. Хороших и честных людей, людей без политики, без коварства. Людей, единственным преступлением которых было то, что их направили служить на борту «Брадаманте».

Один шанс.

«Скажите, что я неправ», — сказал я. «Скажите, что вы не знали».

«Ты смеешь судить меня?» — прорычал барон Анариаса. «Ты даже не человек».

«Вы действительно так думаете? — спросил я. «Вы считаете своего императора дураком?»

Дору сдвинул брови. «Моего императора? Разве он не твой?»

«Я больше не служу никому, кроме человечества, Стратиг. Вильгельм знает это — и Вильгельм не дурак. Если бы он считал меня угрозой для себя или своего королевства, он бы сам убил меня — и давным-давно!»

Барон Анариаса нахмурился, перевел внимание на что-то за пределами кадра и отдал приказ, который его голограмма не смогла уловить. Когда его глаза снова обратились ко мне, они были похожи на два осколка кремня. «Я не служу императору, гомункул», — сказал он, и в его словах я снова почувствовал присутствие Левиафана.

«Кому же тогда?» — спросил я, чувствуя беспокойство солдат вокруг меня. Люди Эдуарда были людьми АПСИДЫ, людьми императора, и ничьими другими.

Хотя я и проживу десять тысяч лет, я никогда не забуду его ответ. Оганнес Дору, с бронзовым лицом, черными волосами и черными глазами, посмотрел на меня и сказал только: «Государству».

У меня вырвался глухой, лающий смешок. «Государству», — повторил я и снова, уже тише: «Государству, действительно... Я начинаю понимать, почему вас вытащили из холодильной камеры, лорд Дору». Я почувствовал в нем нечто, чего не мог увидеть, почувствовал, что здесь был один из горгулий, стражей на стенах.

Дору был одним из тайных повелителей Империи, одной из ее глубоких, первородных движущих сил.

Эта сила пыталась двигать мной, и я сломал ее.

«Скажите мне, что вы не знали, что такое Капелла», — повторил я.

Дору ничего не ответил.

«Они принесли с собой деймона, которого сами создали!» — крикнул я. «Живую машину!»

«Ты хоть представляешь, как глупо это звучит?» — сказал Дуро. «Ты действительно думаешь, что мы могли бы сражаться с экстрасоларианцами без них? Защищать нашу цивилизацию без них?»

Он не стал это отрицать.

Я склонил голову. «И у вас хватает наглости относиться ко мне как к врагу государства».

«Это единственное различие, которое имеет значение», — сказал Оганнес Дору, подняв палец. «Различие между врагом и другом».

«И машины Капеллы — ваши друзья, да?»

«Они наши рабы», — возразил Дору. «Ты же не думал, что Хор Капеллы предназначен для пения гимнов, правда?»

Мои мысли вернулись