Лучший травник СССР 3 - Сергей Александрович Богдашов

тянулась вдоль моря, широкая, с облупившимся парапетом, на камнях у моря сидели пацаны с удочками. Старики в белых панамах играли в домино у самой воды, не обращая внимания на брызги, долетавшие до их обуви. Где-то гремел убогий приёмник, хрипя и прыгая по частотам, но музыка всё равно вырывалась наружу — то ли румба, то ли что-то ещё, чего я раньше не слышал.

Таня шла рядом, придерживая шляпку, которую купила на местном рынке — соломенную, с синей лентой. Она молчала, но я видел, как у неё блестели глаза. Не от ветра. От всего сразу.

— Ну, как тебе? — спросил я.

— Как будто я в кино, — ответила она. — Только это живое кино. И оно пахнет.

Пахло и правда непривычно: солью, выхлопными газами, жареной кукурузой, мокрым камнем и ещё чем-то сладковатым — не то ромом, не то цветами.

Мы шли не спеша, и я ловил себя на том, что разглядываю не только дома и машины, но и людей. Они были другие. Не хуже, не лучше — просто другие.

Молодая пара целовалась у парапета, не стесняясь никого. Толстая женщина в цветастом платье несла на голове корзину с бананами, и никто не оборачивался ей вслед. Мальчишка лет десяти гнал перед собой обруч, и тот подпрыгивал на стыках тротуара.

По набережной проехал старый американский автомобиль — длинный, приземистый, с крыльями, как у акулы. Краска на нём была свежая, бирюзовая, и стёкла опущены. Изнутри доносилась музыка, и водитель — пожилой негр в белой рубашке с вишнёвой бабочкой — улыбнулся нам так, будто мы были его старыми друзьями.

— Глянь, Саш, — Таня дёрнула меня за рукав. — Это же старинный «Шевроле». Я такие только в кино видела.

— Тут таких полно, — кивнул я. — Говорят, когда американцы ушли, почти весь их автопарк на острове остался. Кубинцы эти реликты чинят, как могут, и до сих пор катаются.

— И не жалко им? Масло, бензин…

— А куда деваться? У них других нет, кроме наших. Но их мало. Нам и самим не хватает.

Мы дошли до небольшой площади, где под раскидистым деревом сидел старик с гитарой. Он не пел — просто перебирал струны, и звук был такой, будто кто-то сыпал в тёплый воздух серебряные монетки. Рядом с ним стоял ящик с лимонами, и девушка, торговавшая ими, мерно обмахивалась веером, глядя куда-то поверх наших голов.

— Тань, а давай сфотографируемся? — предложил я. — Вот здесь, у парапета. Море сзади, волны. Потом детям покажем.

— Каким ещё детям? — она усмехнулась, но покраснела.

— Нашим, — спокойно ответил я, доставая «Практику». — Или ты против?

— Не против, — она поправила шляпку. — Только не разговаривай со мной так, а то я сейчас разревусь.

Я не стал выяснять, отчего бы она заплакала — то ли от счастья, то ли от того, что дом далеко. Просто приобнял её, встал спиной к морю и поднял фотоаппарат, чтобы снять нас вдвоём на фоне волн. Это было крайне неудобно, рука как надо не выворачивалась, но в конце концов щёлкнул.

— Дай сюда, — Таня взяла у меня камеру. — Уж лучше я тебя сниму на фоне моря. Напомни, как ты там учил…

Она сняла меня, потом попросила прохожего — долговязого парня в майке с портретом Че — снять нас вместе. Тот заулыбался, закивал, что-то затараторил по-испански и сделал два кадра. Не факт, что удачных, но старался от души.

— Грасиас, — сказал я, и он радостно хлопнул меня по плечу.

Дальше мы пошли к той части Малекона, где рыбаки продавали улов. Рыбы было немного, но вся какая-то яркая, почти игрушечная: серебристая, с голубыми полосами, с жёлтыми плавниками. Таня долго рассматривала, приседая у каждой корзины, и в конце концов выбрала несколько маленьких ракушек, которые старый рыбак отдал ей просто так.

— Бери, бери, — сказал он на ломаном английском. — Это для красивой сеньоры. Даром.

Таня поблагодарила его, а я подарил пару значков, и мы пошли дальше. Солнце клонилось к закату.

Дома вдоль набережной — обшарпанные, с облупленной штукатуркой — в свете заката вдруг стали казаться красивыми. В окнах зажглись огни, и от этого город сделался уютнее.

— Саш, — Таня вдруг остановилась. — А ты обратил внимание? Тут никто не спешит.

— Спешат, — я мотнул головой. — Просто у них спешка другая. Они живут так, будто всё самое главное уже случилось. Или случится завтра. А сегодня можно просто идти и дышать.

— И дышать, — повторила она. — Мне это нравится.

Мы простояли у парапета ещё несколько минут, глядя, как солнце садится в океан. Потом пошли обратно, и всю дорогу Таня прижимала к груди ракушки, будто это были не просто сувениры, а подтверждение того, что море — настоящее, и она тоже. И что всё это происходит на самом деле, а не снится ей в деревенском доме, за окнами которого сейчас лежит снег.

У отеля нас встретил Дроздов. Бдит. Он стоял у входа с потухшей сигаретой во рту и видом человека, который уже пожалел, что согласился на эту поездку.

— Ну как? — спросил он. — Нагулялись?

— Только начинаем, — улыбнулся я. — А вы чего тут стоите? Вон, вечер тёплый, пошли бы тоже к морю.

— Я уже видел море, — буркнул майор. — У меня от него соль на обуви. И в номере кондиционер не работает.

— Так и у нас не работает, — развел я руками. — Зато вентилятор гудит, как трактор. Спать под него — одно удовольствие.

Дроздов только вздохнул и выбросил сигарету в урну.

— Завтра у нас первая консультация. Не забудьте.

— Помню, — спокойно кинул я в ответ. — Всё будет хорошо. А если не будет — то я вас вылечу. Бесплатно.

Он что-то пробурчал про «лучше не надо» и ушёл к себе.

Мы с Таней поднялись в номер, распахнули окно и ещё долго слушали, как за окном шумит океан. И где-то там, далеко-далеко за горизонтом, осталась наша зима, наши теплицы и Воланд.

А здесь, на Кубе, у нас были только море, солнце и ветер. Ещё целых две недели впереди!

Глава 20

Ром

Первым пациентом, как и обещал