Корни Империи - Илья Коралин

выбрал правильный путь, — заметил Иван Платонович. — Пришёл к человеку, через которого четырнадцать месяцев проходят бумаги по этому делу. Я на его месте сделал бы то же самое. Как, полагаю, и вы.

— Скорее всего.

— Вот теперь вы снова начинаете меня раздражать.

— Почему?

— Потому что полковник Ракитин сегодня тоже оказался прав. Вы оба удивительно разумные люди, Пётр Алексеевич. Только между двумя вашими разумными решениями почему-то оказался я.

На этот раз Кавелин не улыбнулся.

— Иван Платонович, я действительно поставил вас в положение, в котором вы не должны были оказаться.

Обручев ждал привычного «однако», ссылки на обстоятельства, уточнения, которое отнимет половину признания. Продолжения не последовало.

— Вот это я и хотел услышать с той минуты, как вошёл.

— Иван Платонович, в Корпус я поеду сегодня. Нужно поднять записи по этой плавке.

Обручев представил Александра Павловича, которому сообщают, что одна из его неудач внезапно понадобилась артиллерии, и впервые за весь день испытал к Ракитину почти дружеское сочувствие.

— Вы сами будете объяснять ему, что его неудача внезапно понадобилась артиллерии?

— Придётся.

— Тогда бумаги пришлите уже после того, как Бекетов закончит объяснять вам, почему государство губит науку.

— Обычно он начинает с науки, затем переходит к государству, а заканчивает лично мной. Последовательность меняется редко.

— Удобный человек. Хотя бы заранее известно, в чём виноват. Оставьте металл пока у себя. Как соберёте остальные материалы, передадите всё вместе. Мне нужен комплект, который можно положить перед Ракитиным без дополнительных объяснений.

— Думаю, понадобится пара дней.

— Семь дней у нас есть, — напомнил Обручев. — Я сегодня успел проникнуться уважением к этому числу и намерен истратить его разумно.

Иван Платонович взял со стола ракитинскую выписку.

— Всего доброго, Пётр Алексеевич.

Он вышел прежде, чем Кавелин успел ответить. В наружной комнате дежурный чиновник поднялся из-за стола быстрее необходимого.

Видимо, последние четверть часа он провёл в особом состоянии канцелярского любопытства, когда служащий ничего не слышал, ничего не видел и потому знает почти всё. На этот раз Обручев ответил на поклон и вернулся к себе уже обычным шагом.

Вернувшись в кабинет, Иван Платонович положил ракитинскую выписку на зелёное сукно и заметил карандаш, брошенный перед уходом поперёк письменного прибора. Он уложил карандаш в привычный паз точно по краю. Потом поправил ещё на волос, хотя необходимости в этом уже не было.

Только после этого потянулся к следующей бумаге.

* * *

Петербург, вечер того же дня.

Кавелин выехал на Васильевский остров, когда февральский день уже начал сдавать город сумеркам. Над Невой ещё держалась бледная полоса света, холодная и плоская. Снег на набережной отливал сизым, колеи темнели, а окна первых этажей загорались одно за другим, опережая фонари. Фёдор берёг лошадь на поворотах, полозья возка сухо шуршали по утрамбованному снегу.

Пётр Алексеевич придерживал портфель на колене. Разговор с Обручевым закончился лучше, чем начинался. Иван Платонович умел возвращаться к делу даже после того, как дело наступало ему на горло. Кавелин ценил в людях такую способность и сегодня запоздало вспомнил, что ценность вовсе не освобождает от обязанности обращаться с нею осторожно.

Кавелин забрал образец скорее из привычки не выбрасывать полезное, чем ради готового плана. Сегодня план пришёл за ним сам, в мундире полковника артиллерии. Он усмехнулся и сразу вспомнил лицо Обручева. Улыбаться, пожалуй, действительно не следовало.

Фёдор свернул к Горному корпусу. Кавелин потянулся к застёжке портфеля, мысленно переходя к предстоящему разговору с Бекетовым.

Александр Павлович наверняка объявит повторение старой плавки бессмысленной тратой угля, затем докажет это четырьмя способами и в конце всё-таки согласится, если правильно выбрать момент между третьим и четвёртым доказательством.

Лошадь вдруг сбилась с ровного хода. Фёдор натянул вожжи.

— Тише, тише…

Возок пошёл тише, и Кавелин оторвался от портфеля. У ворот Корпуса, где в этот час обычно оставались часовой да несколько запоздавших воспитанников, теперь теснились кадеты и мастеровые.

Двое солдат раздвигали людей, освобождая проезд, через улицу один за другим бежали с вёдрами; вода выплёскивалась на утоптанный снег и сразу темнела на нём. Между спинами мелькнула мокрая лошадиная шея, затем показался край пожарной повозки.

Лошадь в упряжи беспокойно била копытом, мотая мокрой от пены мордой; пар от неё шёл гуще, чем от людей. Возле пожарной трубы четверо в мокрых шинелях мерно налегали на длинные рукояти насоса, ещё двое удерживали тяжёлый кожаный рукав, который дёргался при каждом толчке воды. У бочки черпали вёдрами, торопливо плескали мимо, и снег под ногами уже успел превратиться в неровный серый лёд.

Кавелин открыл дверцу прежде, чем возок остановился.

— Что там?

Фёдор встал на козлах, вытянул шею.

— Дым, Пётр Алексеевич! Со двора!

В воротах показались двое мастеровых, тащившие третьего под руки. Человек был без шапки; голова бессильно моталась при каждом шаге, каблуки оставляли две борозды в снегу. Через плечо белой рубахи тянулась широкая полоса копоти. Кавелин уже выбирался из возка, пока Фёдор ещё пытался придержать лошадь.

— Оставайся здесь! И возок с проезда убери!

Он ступил в снег и только после оклика Фёдора обернулся.

— Пётр Алексеевич! Портфель-то!

Кавелин обернулся. Портфель остался на сиденье.

— Убери под сиденье и глаз с него не спускай!

Ещё несколько минут назад бумаги внутри казались ему главной неприятностью нынешнего дня. Кавелин захлопнул дверцу и пошёл к воротам.

До ворот оставалось несколько шагов, когда дым добрался до него. В лицо потянуло мокрой сажей и горелым деревом, к ним примешивался сухой жар нагретой кладки и ещё какой-то едкий, знакомый дух из лаборатории.

Пётр Алексеевич задержал дыхание. Мороз дым не рассеивал, а прижимал к стенам; серые клубы ползли вдоль двора почти у самой земли, и люди возникали из них лишь в нескольких шагах, сперва голосом и стуком сапог.

У ворот дорогу ему заступил часовой из внутренней стражи Корпуса. Кавелин видел этого солдата здесь не раз, хотя имени не знал. Тот уже поднял руку, собираясь остановить очередного любопытного, но, всмотревшись сквозь дым, опустил.

— Внутрь сейчас нельзя, ваше высокоблагородие!

— Лаборатория?

Солдат быстро кивнул.

— Оттуда и пошло! Снизу!

За воротами дым стал гуще и сразу стало труднее дышать. Кавелин пошёл вдоль стены, пропуская людей с вёдрами. Теперь его занимало только одно: найти среди этой толчеи два знакомых лица.

У подвального спуска работала пожарная труба. Кожаный рукав шёл по двору тяжёлой мокрой змеёй, на сгибах уже белел лёд. Двое пожарных держали медный ствол, ещё несколько человек менялись у насоса.

Чуть в стороне кадеты передавали вёдра, сбиваясь с цепи всякий раз, когда из двери выносили очередной ящик или