Корни Империи - Илья Коралин

— Андрей Фёдорович, — позвал Кавелин.

Дерябин подошёл от печи вместе с пожарным офицером, присел, заглянул за решётку, затем забрал у Кавелина фонарь и осветил раструб сбоку.

— Вытяжка? — спросил он.

— Аносов полагает, что нет.

Андрей Фёдорович посмотрел на положение раструба, затем вверх, вдоль стены.

— И правильно полагает. Воздух отсюда тянуть незачем, а наружу этот ход вовсе не идёт.

Пожарный офицер осмотрел кладку над гнездом.

— Здесь вскрывать можно. Выше осторожно: балка рядом, после огня я за неё не ручаюсь.

Дерябин оглянулся.

— Господа воспитанники, благодарю. Продолжайте разбор в сборной. О находке до комиссии не рассуждать. Семён Фёдорович, оставьте здесь двух служителей.

Когда Дерябин распорядился, Кавелин задержал воспитанника на секунду.

— Простите, имени и отчества вашего я вчера так и не спросил.

— Петрович, ваше высокоблагородие.

— Благодарю, Павел Петрович. Хорошо смотрели. Теперь ступайте к остальным.

Аносов поклонился Дерябину, затем Кавелину и ушёл вслед за остальными воспитанниками, дважды по дороге кашлянув в кулак.

Пока служители разбирали кладку, Кавелин вместе с Дерябиным и пожарным офицером обошёл повреждённое крыло. Решили, где поставить временную перегородку, куда перенести занятия, сколько окон закрыть досками до весны и можно ли пускать воспитанников в минералогический кабинет. Когда за Кавелиным наконец пришли, Андрей Фёдорович пошёл вместе с ним.

В стене подвала чернел вскрытый вертикальный жёлоб, а в нём уходила вверх медная труба в вершок диаметром. Зеленоватая по швам, с потемневшей пайкой, ровно уложенная в кладке.

Дерябин провёл ногтем по раствору вокруг жёлоба. Свежие сколы белели только по краям, там, где кладку открывали сейчас; глубже раствор был старый, серый, слежавшийся вместе со стеной.

— Давно стоит.

Кавелин приблизил фонарь. По самой меди возраста он определить не взялся, но закладывали её явно задолго до нынешнего пожара.

— Насколько давно, узнаем по ремонтным книгам.

— Куда она выходит?

— Сейчас узнаем, — сказал директор.

Один из корпусных мастеровых остался внизу и коротко постукивал по открытой меди рукоятью инструмента. Второй поднялся этажом выше и, переходя вдоль стены из помещения в помещение, прислушивался к кладке. На первом этаже звук проступил особенно отчётливо возле служебной кладовой при минералогическом кабинете. Корпусный эконом отпер дверь.

Комната оказалась тесной, в четыре шага от стены до стены. Внутри стояло то, чему и положено находиться в подобных комнатах казённого здания: полка со щётками, вёдра одно в одном, свёрнутая ветошь, ящик со старыми скатертями из профессорской столовой, две сломанные рамы. Пахло пылью, мышами и деревянным маслом; из маленького окна под потолком падал серый февральский свет.

Кавелин задержался на пороге. Трудно было придумать место лучше: кладовая ничего не обещала человеку, вошедшему сюда без определённой причины. Даже запертой её держали ради казённого имущества, которое никому особенно не хотелось красть.

Постукивание привело их в дальний угол, к низкому дощатому коробу под нижней полкой. Снаружи короб ничем не отличался от остальной казённой столярной работы: потемневшие доски, простые железные петли, сверху наброшена ветошь. Эконом убрал её и поднял крышку.

За ней открылись три медных устья. Они располагались в ряд, на расстоянии ладони друг от друга. Первое, крайнее слева, оставалось открытым. Именно к нему, судя по направлению, подходила труба из нижней лаборатории. Два остальных были закрыты короткими деревянными пробками, обёрнутыми старым войлоком.

Дерябин вынул одну пробку и заглянул в тёмный круг меди.

— Вот теперь, Пётр Алексеевич, я окончательно отказываюсь верить в вентиляцию.

Кавелин смотрел на три устья. Одну нелепо поставленную трубу ещё можно было списать на ошибку мастера. Три медных хода, сведённые в одну закрытую кладовую и снабжённые отдельными заглушками, уже означали замысел.

— Куда идут остальные? — спросил он, обернувшись к эконому.

Корпусный эконом взглянул сначала на три устья, потом на Дерябина.

— Этого я объяснить не могу, ваше высокоблагородие. Про трубы в кладовой мне ничего неизвестно.

Дерябин поставил пробку на место.

— Сегодня больше стен не вскрывать. Сначала установим направление без ломов. После ночи мне хотелось бы сохранить хотя бы те перекрытия, которые ещё держатся.

Доски пола перед коробом были заметно затёрты. Само по себе это ничего не доказывало: кладовой пользовались. Но к коробу явно подходили далеко не впервые.

— Кто сюда ходит?

Эконом переступил с ноги на ногу.

— Служители минералогического кабинета, ваше высокоблагородие. Уборка. Скатерти сюда складывают. Иногда столовую утварь. Ключ у меня и ещё два служебных…

Дерябин повернул голову.

— К вечеру мне список нынешних ключей и всех, кто имеет право сюда входить. Затем поднимите прежних служителей и увольнения настолько глубоко, насколько позволят книги. Срок пока не ограничивайте.

— Будет исполнено.

— И причину моего интереса никому не объяснять.

Эконом поклонился и вышел. Кавелин посмотрел ему вслед.

Проверить открытую линию решили прежде, чем запирать кладовую. Дерябин велел двум служителям продолжить разбор у бывшего рабочего стола. О том, что именно проверяют наверху, им не сказали.

Кавелин присел перед открытым устьем. Сначала из трубы шёл только глухой шум. Потом из глубины стены пришёл голос.

Звук приходил странно: без низов, сплющенный, словно говоривший стоял за двумя дверьми, — и приходил кусками. «…никак нельзя-с…» — потом провал, шарканье, звяк железа о камень. Потом — оглушительно ясное: «…до самой печи, стало быть…» — и снова провал. «…Пал Петровича спрашивали…».

Слова тонули и выныривали; из десятка удавалось разобрать три, но и этого хватало, чтобы понимать отдельные фразы и угадывать ход разговора. Внизу железо ударило о камень. Звук пришёл через трубу значительно чище человеческой речи — короткий, звонкий.

Звяк железа о камень напомнил ему сороковую плавку — точнее, тот самый запоздавший звон, о котором Бекетов после опыта говорил с таким восторгом.

Кавелин посмотрел в тёмное медное устье. Тот звон отсюда могли услышать; большего находка пока не доказывала. Остальное следовало оставить среди предположений, где ему и надлежало находиться до появления фактов.

Кавелин поднялся. Дерябин ждал его в коридоре.

— Слышно?

Кавелин прикрыл дверь кладовой.

— Достаточно, чтобы больше никого сюда не пускать. И трубы пока трогать нельзя. Я хочу, чтобы их осмотрел Глеб Сергеевич Рунов из Особенной канцелярии именно такими, какими мы их нашли.

— Опечатаю своей печатью. Все служебные ключи соберу у эконома, один останется у меня. Саму кладовую объявим закрытой из-за повреждения стены. Караул ставить не стану: это только объяснит всему Корпусу, что здесь нашли нечто занимательное.

В директорском кабинете Кавелин написал несколько строк, сложил лист и запечатал собственной печатью. Во дворе Пётр Алексеевич подозвал Фёдора и протянул запечатанный пакет.

— Поедешь один. Это Глебу Сергеевичу Рунову, лично в руки. Если в присутствии его нет, узнаешь, где искать.