Корни Империи - Илья Коралин

— Печь с какой стороны?

— Правее склада. Сегодня её погасили ещё засветло.

— Кто гасил?

— Я.

Теперь брандмейстер впервые посмотрел на него не как на помеху.

— Это мне пригодится. Через хозяйственный коридор к перегородке выйдем?

Анна кивнула:

— Выйдете. Только возле старых тиглей проход узкий.

Он уже разворачивался к своим людям.

— Савельев! Багры сюда! Двоих со мной через боковую дверь!

Пока брандмейстер собирал людей у боковой двери, Кавелин впервые смог отступить на несколько шагов и увидеть двор целиком.

Хаоса, которого он ожидал, почти не было. Насос бил ровно, с тяжёлым деревянным стуком; возле бочки люди менялись, не прекращая качать. Вёдра шли по цепи к спуску, пустые возвращались вдоль стены. Кто-то уже догадался сыпать золу на ледяную корку под ногами, и чёрная дорожка росла через двор вслед за бегущими.

Из соседних помещений выносили всё, что могло либо загореться, либо погибнуть от воды. Два кадета тащили ящик с минералами, третий прижимал к груди свёрнутые карты. За ними мастеровой волок небольшую конторку, которая цеплялась ножкой за порог.

Огонь пока оставался внизу. Из подвального окна валил дым, возле спуска чернела обгоревшая рама, но выше фасад оставался чистым. В нескольких окнах стояли люди, распахивая створки от дыма. Кавелин заметил, что Анна всё это время держит журнал обеими руками. Обложка намокла, угол разбух от воды, на корешке проступила чёрная полоса.

— Что вы успели взять?

Анна посмотрела на книгу так, словно только теперь вспомнила, что она у неё в руках.

— Сегодняшний журнал. Январскую таблицу. Несколько листов из малого шкафа.

Она замолчала.

— Остальное осталось там?

Анна кивнула. Кавелин знал её достаточно хорошо, чтобы не спрашивать, сколько именно означало «остальное». Анна Сергеевна помнила каждую пропущенную строку лучше, чем другие люди помнят потерянные деньги. Бекетов тем временем смотрел не на журнал, а на коробочку в руке Кавелина.

Только теперь Кавелин обратил внимание на ящик в своей руке. Намокшее дерево холодило ладонь, однако один угол всё ещё хранил тепло. Бумажная перевязь размокла и прилипла к крышке, сургуч по краям растрескался от жара. Под копотью ещё можно было разобрать надпись рукой Анны: «В-1. Остаток после № 40. Две доли». Пётр Алексеевич поднял глаза на Бекетова.

— Старый?

— Он самый.

Александр Павлович произнёс это с таким облегчением, что Кавелин наконец понял, ради чего тот полез обратно в дым. И почему Бекетов смотрел на маленькую коробочку, как иной человек смотрит на вынесенную из пожара шкатулку с семейными бумагами.

— Свинец внутри?

— Не вскрывал. Печать была цела, когда я схватил коробку. Если оболочка разошлась от жара, узнаем потом.

Кавелин перевёл взгляд на подвальный спуск.

— А вторая проба?

Бекетов тоже посмотрел туда. Дым у лестницы на мгновение поредел, и за ним проступила мокрая каменная стена.

— Осталась в шкафу.

Кавелин вновь посмотрел на Александра Павловича, тот всё ещё следил за спуском, словно ждал минуты, когда пожарные отвернутся.

— Даже не думайте!

Бекетов сердито вытер мокрое лицо ладонью.

— Пётр Алексеевич, если новая проба там погибнет, мы окончательно останемся с двумя долями материала, происхождение которого сами только что перестали понимать!

— Если вы там погибнете, у нас останутся две доли материала и ни одного человека, который понимает, зачем они нужны! Мне эта арифметика нравится ещё меньше!

Бекетов хотел было ответить, но Анна его опередила.

— Александр Павлович! Даже не пытайтесь! Я вас очень прошу!

— Вы удивительно быстро образовали против меня большинство!

— Для большинства достаточно двух разумных людей, — ответил Кавелин.

— В таком случае я оспариваю способ подсчёта…

Спор прервал крик сверху.

— Эй! Сюда!

Двор откликнулся не сразу. Первый крик утонул в шуме. Парень высунулся дальше и уже сорвал голос:

— Здесь горит!

Брандмейстер замер посреди двора.

— Где?

— Музейная! Дым в коридоре!

Кавелин поднял голову выше. Нижнее пламя било почти у уровня снега. Над ним шёл первый этаж. Свет в окнах был обычным, желтоватым.

Следующий ряд окон тоже оставался чистым. А на третьем из раскрытой рамы уже тянуло дымом. Не густым пока. Узкая серая струя уходила вдоль стены и расползалась под карнизом.

Брандмейстер посмотрел вниз, на подвальный спуск, затем вверх.

— Семёнов!

От насоса обернулся пожарный.

— Вторую трубу во двор. Четверых наверх! Через главную лестницу, не через это крыло!

— Здесь людей снимем?

— Ни одного! Внизу держать как держали.

Брандмейстер не снял снизу ни одного человека. Верхний огонь приходилось тушить отдельно. Анна тихо спросила:

— Пётр Алексеевич, между лабораторией и музейной комнатой…

— Знаю! Два этажа.

— Где проходит вытяжной ход? — спросил Кавелин.

— Не там.

— Дымовой?

— Тоже.

Бекетов прищурился, пытаясь разглядеть окна сквозь дым.

— Если огонь прошёл перекрытия, мы должны были увидеть его ниже. Или хотя бы дым.

Кавелин посмотрел на два ряда окон между подвалом и третьим этажом.

— Должны?

— Я сейчас слишком плохо соображаю, чтобы давать вам клятву. Но мне это не нравится.

Кавелину тоже. Наверху снова распахнулось окно. На этот раз в нём появились двое. Первый кадет держал второго под мышки; тот пытался стоять, но голова падала на грудь.

Снизу закричал офицер:

— К лестнице! Не к окну! Кто там?

— Титов надышался!

— Остальные?

— Выводим!

Молодой человек исчез внутри. Через несколько минут его увидели уже на лестнице во двор. Он спускался первым, пятясь, вместе с пожарным поддерживал того самого Титова. Мундир на плече был мокрым, лицо в копоти, волосы прилипли ко лбу.

Титова приняли снизу. Кадет отпустил его и сразу повернулся обратно.

— Аносов!

Голос офицера остановил его на первой ступени.

— Куда?!

— Там чертежи остались, господин поручик! И приборы!

— Там пожар остался! Вниз давай!

Кадет оглянулся наверх.

— Мы успеем вынести!

— Я сказал вниз, Аносов!

В этом коротком молчании Кавелин увидел знакомое выражение. Такое же появлялось у Бекетова перед особенно дурным решением: человек уже всё решил и теперь занят исключительно поиском аргументов, почему окружающим следует с ним согласиться.

— Молодой человек, — сказал Кавелин громко, чтобы перекрыть шум насоса и обратить внимание кадета на себя.

Аносов посмотрел на него.

— Если вам непременно хочется сегодня что-нибудь спасти, начните с себя. Всё прочее попробуют люди, которым за это платят.

Кадет перевёл взгляд на офицера, потом снова наверх. Спустился ещё на ступень.

— Так точно!

— Вот и славно!

Кавелин снова поднял голову к фасаду. Из подвального окна по-прежнему валил густой дым, а выше, на третьем этаже, за выбитым стеклом уже металось красное отражение огня. Между двумя очагами оставались два этажа с целыми окнами, и эта странная, почти аккуратная полоса спокойствия теперь цепляла взгляд сильнее пламени.

Струя из