Восхождение Морна. Том 2 - Сергей Леонидович Орлов

Мимо кареты протопала группа из пяти человек, чумазых с головы до ног. Не просто грязных — а именно чумазых, покрытых какой-то чёрной пылью так плотно, что казалось, будто их окунули в чернильницу и забыли вытащить. Пыль забилась в складки одежды, в морщины на лицах, в волосы и бороды, и только белки глаз сверкали на тёмном фоне, делая их похожими на каких-то потусторонних существ. Один из них закашлялся, и кашель был такой густой, хриплый, будто в груди у мужика перекатывались камни.

— А это кто такие? — спросил Сизый с неподдельным интересом. — Трубочисты, что-ли?

— Чёрные ходоки, — ответил Марек, приоткрыв один глаз. — Работают в угольных штольнях у самой границы Мёртвых земель. Уголь там особый — горит втрое дольше обычного и жара даёт больше. Маги его используют для каких-то своих надобностей, поэтому хорошо за него платят. Но работа адская. Лезешь в узкую дыру, рубишь породу кайлом в темноте, дышишь этой дрянью по двенадцать часов, потом вылезаешь — и ещё неделю отплёвываешься чёрным. Говорят, половина из них до сорока не доживает. Лёгкие забиваются, и всё, конец.

Чёрные ходоки прошли мимо, не обращая на нас внимания.

Следом за ними шла другая группа — трое мужиков, с ног до головы покрытых белёсой пылью. То ли известь, то ли мел, то ли соль, то ли ещё какая-то дрянь — я не разобрал. Лица у них были бледные до синевы, одежда в разводах, а глаза красные и воспалённые, будто они неделю не спали и плакали всё это время. Двигались они устало, волоча ноги по пыльной дороге, и один из них то и дело останавливался, чтобы прокашляться и сплюнуть.

— А эти, получается… — Сизый аж привстал на крыше, и я услышал, как скрипнула багажная решётка под его когтями. — Белые ходоки? Слышь, Ковальски, тут прям полный набор, да? Чёрные есть, белые есть. Может, ещё и серые найдутся? Или разноцветные?

— Нет никаких белых ходоков, — буркнул Марек, не меняя позы.

— Ничего ты не знаешь, Марек Ковальски.

Один из «белых» поднял голову и уставился на крышу кареты. Глаза у него были красные, воспалённые, с лопнувшими сосудами по краям, и смотрелось это жутковато. Будто он плакал кровью. Или не плакал, а просто слишком долго работал с чем-то, что не предназначено для человеческих глаз.

— Мы солевики, тупая ты птица, — прохрипел он. — Соль рубим за восточной стеной. Особая соль, не та дрянь, что вы в столицах на мясо сыплете. Эта соль магию держит, в артефакты идёт. Рубишь её, рубишь, а она в глаза лезет, в глотку, в лёгкие, и ничем её оттуда не выполощешь.

Он сплюнул под ноги белую, густую слюну, и плевок шлёпнулся в пыль, как комок теста.

— А тебе, пернатый, видать, жить надоело, раз клювом щёлкаешь почём зря? — солевик ощерился, и зубы у него оказались желтоватые, с белым налётом по краям. — Таких шутников у нас в забой кидают. На самую глубину, где соляные кристаллы с кулак размером и потолок каждую минуту осыпается. Неделю покайлишь на самом дне — враз поумнеешь. Если выживешь.

Он постоял ещё секунду, глядя вверх красными глазами, потом развернулся и пошёл дальше, не дожидаясь ответа.

На крыше стало тихо. Сизый, судя по всему, решил, что продолжать разговор не стоит. И правильно решил, надо сказать. Что-то в этом солевике было такое, что отбивало охоту шутить. Не злоба даже — скорее усталость. Такая глубокая, такая старая усталость, что она уже стала частью человека, как ещё один орган.

Два потенциальных врага за пять минут. Безухий ходок и солевик с красными глазами. Если Сизый продолжит в том же темпе, к вечеру у нас будет собственная армия недоброжелателей. Можно будет организовать клуб по интересам: «Люди, которые хотят оторвать голову одному конкретному голубю». Собрания по четвергам, членский взнос — один зуб наглой химеры. И первое правило клуба… а не важно.

— Сизый, — сказал я негромко, высунувшись из окна и задрав голову. — Может, ты клюв-то прикроешь на какое-то время? Хотя бы пока мы через ворота не проедем?

— Да я чё? — голос сверху звучал обиженно. — Я ничё такого не сказал. Просто спросил, по-нормальному. Типа, интерес к окружающей среде. Это, между прочим, любознательность называется. Полезная тема.

— Твоя любознательность нас до драки доведёт раньше, чем мы до ворот доберёмся.

— Да ладно, они не обиделись. Ну, может, чутка напряглись. Самую малость.

— Тот безухий на тебя смотрел так, будто прикидывал, как ты будешь выглядеть без перьев.

— Не, это он просто думал о своём. Люди часто так зырят, когда думают. Особенно если без уха. Без уха, наверное, думать сложнее. Баланс сбивается или что-то в этом роде.

Очередь дёрнулась вперёд на несколько метров, и наша карета покатилась следом. Соловей на козлах щёлкнул вожжами, подгоняя лошадей, и те неохотно переступили копытами, будто им тоже не хотелось двигаться в этом пекле.

Я выглянул в окно, пытаясь разглядеть, что творится впереди.

Ворота Сечи были видны уже довольно хорошо — массивные, деревянные, обитые железными полосами, с двумя сторожевыми башнями по бокам. На башнях торчали арбалетчики, и даже отсюда было заметно, что они скучают. Один ковырял в зубах, второй что-то жевал, третий, кажется, спал, привалившись к зубцу стены. Бдительная охрана, ничего не скажешь. Если на город нападут, они узнают об этом последними.

У самых ворот стояла будка, и в ней сидел человек в форме — видимо, тот, кто проверял документы и решал, кого пускать, а кого нет. Около будки толпилось человек десять, и судя по жестам и повышенным голосам, кто-то там выяснял отношения с бюрократией. Вечная история. В любом мире, в любое время, в любом месте — всегда найдётся чиновник, который сделает твою жизнь немного сложнее.

Люди в очереди чётко делились на категории, и каждая держалась особняком, будто между ними были невидимые стены.

Вот группа из семи человек в одинаковых потёртых плащах, с короткими мечами на поясах и арбалетами за спиной. Ходоки, без вариантов. Стояли кучкой, переговаривались вполголоса, на остальных смотрели как на пустое место — не с презрением, а просто не замечали, как не замечают мебель или камни на дороге. У одного из них не хватало двух пальцев на левой руке, у другого лицо было покрыто белёсыми шрамами, будто его окатили кипятком. Третий, самый молодой на вид, постоянно дёргал щекой — нервный тик или последствие чего-то похуже.

Их обходили стороной, и я заметил, как крестьянин с тележкой сделал крюк в три