Маленькая хозяйка замёрзших фьордов - Оксана Руф

Габ открыл обложку и надавил указательным пальцем на выемку в центре страницы. Снова прыснул фейерверк имперской магии. Когда по белому листу поползла вязь странных закорючек, Габриэль перевернул страницу показывая первый портрет.

Ничего особенного, просто какая-то старушка в длинном платье и старом плаще с кляксами опрокинутых зелий.

— Это Годвина Серая. Любила ставить опыты над смертниками. Долгое время работала при дворе старшим дознавателем.

— А почему Серая?

Я вгляделась в морщинки у губ бабушки и поняла, что при жизни она очень много улыбалась. Страсть-то какая, учитывая её работу и увлечения.

— Потому что после её допросов обвиняемые обычно превращались в серый высохший труп.

Брр. Гадость какая, подумала я, стараясь сдержать озноб. Всё-таки эта бабка была родственницей Габриэля.

— Давай дальше, — попросила я.

На следующей странице появилось изображение лихого молодца в широкой шляпе с пером и подвеской из миниатюрных черепов.

— А эт-тот?

— Себастиан Вонючий.

— Да?..

— Ага. — Габриэль улыбнулся, глядя на мою реакцию. — Видишь эти черепа? Он долгое время изучал анатомию и даже выпустил работу, затрагивающую влияние магии на скорость тления человеческих останков. Сама понимаешь, когда работаешь с трупами, то быстро теряешь чувство прекрасного. Уходу за собой он предпочитал катакомбы и кладбища, поэтому от него постоянно воняло трупами.

— Л-ладно. А этот? — спросила я, указав на следующего родственника.

Юноша был красив и со стороны смотрелся чужеродным цветком, невесть как попавшим в долину чудовищ. Светлые волосы вились от самых корней, из-за чего на его голове было светло-золотистое облако. В глазах сияла чистая зелень новорожденной травы. И даже ямочки на пухлых щеках говорили о доброте этого человека.

— Падвил Яйценосный. Только не смейся. Да не надо так ржать! — громко попросил Габ едва сдерживая хохот. Посмеявшись и прочистив горло, он пояснил: — Был большим любителем яиц.

— В смысле, он любил их есть?

— Нет. В смысле, что он очень любил яйца. Разные: звериные, птичьи, даже русалочьи. Поэтому его всегда можно было найти там, где только что произошла кладка. Ему был запрещён вход во дворец, потому что в местном саду как раз свила гнездо пара редких Острокрылок. Он даже охотился на них и лазил через забор, но… — Габ развёл руками и хмыкнул.

— А что он с ними делал?

— С птицами?

— Яйцами.

— А. Так снадобья готовил. В основном яд, конечно. Но иногда зелья получались удачными и их ставили на поток.

— А почему такое прозвище? Разве Падвилу было не обидно?

— Ну… Говорили, что он гордился таким прозвищем. За ним вечно таскались слуги с кучей корзин и коробок, в каждой из которых были яйца. Ладно. Сейчас нам нужно найти тех, кто был ближе всего ко мне, правильно?

— Да.

Быстро пролистав оставшиеся страницы, Габриэль остановился на одной и сказал:

— Бабушка.

Я склонилась над портретом, рассматривая изображённую женщину. А она вообще-то не была красавицей. Дочь Энеля Пятого была на редкость страшной: запавшие маленькие глаза, крючковатый нос с острым кончиком, высокие, обтянутые кожей скулы и искривлённый в полуулыбке безгубый рот.

Я обернулась на Габа. Ещё раз осмотрела его лицо и вернулась к портрету. Чушь какая. Разве могла принцесса целой империи быть такой страхолюдиной? Да ещё и приглянуться богу в таком вот виде? Ни за что не поверю.

— Это моя мать. — Одан завис над книгой, осветив её зелёным светом. — Она тоже была из рода алхимиков и перед знакомством с отцом создала зелье для изменения внешности.

— И что? — Я подняла глаза на духа. — Твой отец ни разу не познакомился с настоящей женой?

— Неа. Он был помешан на зелье бессмертия, поэтому всю жизнь пропадал в чужих землях, где охотился за новым иингредиентами. Мама взяла на себя заботу о землях.

— А почему здесь её настоящая внешность?

— Потому что отец пропал на несколько десятков лет.

— И она решила, что больше нет смысла в том, чтобы прикрываться алхимией, — понятливо кивнула я.

— Ага. — Одан снова улетел.

— Это так странно, — шепнула я Габу. — Почему у такой некрасивой матери родился нормальный сын?

— Ты обо мне, Маленькая леди?! — крикнул откуда-то сверху дух.

— Не-не, — поспешила отбрехаться я.

— Не знаю. — Габ снова перевернул страницу и я поперхнулась.

На нас с картинки смотрел точно такой же человек, только мужского пола. Те же маленькие запавшие глазки, обвисший нос и скулы-скалы.

— Вау. Так это Одан?!

— Вы обо мне?! — крикнул череп.

— Нет!!! Господи. — Я помассировала лоб и вздохнула. — Если Одан страшен как гуль, то что говорить о твоём отце?

— Я помню его как исключительно красивого мужчину, — задумавшись сказал Габ. — Да если бы он всю жизнь светил таким лицом, то ни одна женщина не стала бы по доброй воле с ним… кхм. В общем, не стала бы.

— Ну да. — Я снова посмотрела на портрет Одана. — Но давай-ка лучше убедимся. Переворачивай.

Ага. То самое. Оно.

То бишь лицо.

— Марчело дю Эсфиль. Единственный сын Одана дю Эсфиль и Лиеши Ахария дю Эсфиль.

— Не может быть. — Я всмотрелась в уже опостылевшие черты маркиза. — Габ это просто невозможно. Ты видишь, что весь род Эсфиль после той самой маркизы рождался с отличительными чертами?

— Вижу.

— Тогда как же ты таким получился? Даже если Марчело действительно использовал зелье для украшения лица, то ты должен был родиться хотя бы с носом! Или с глазами! Но ты другой. Так не бывает, — вынесла вердикт я.

— Наверное я взял все черты от мамы. Смотри, он показал на маленький, едва различимый портрет Лиеши, что притулился в углу страницы. — Бабушка тоже была красавицей.

— Но всё равно! Ты же видел Одана, — прошипела я под нос. — Гены принцессы были бесчеловечно раздавлены.

— Думаешь, на мне тоже использовали зелье? — с недоверием спросил Габриэль. — Но за эти сто лет оно наверняка бы уже перестало работать.

— Вот именно, — поддакнула я, следя за тем, чтобы Одан нас не слышал. Убедившись, что он улетел достаточно далеко, я обернулась и прошептала Габу на ухо: — Я думаю, что ты не сын Марчело. — Маркиз сдавил пальцами книгу, но вслух возражать не стал. — Понимаешь, вы с Утисом ведь одного возраста, да?

— Да. Родились с разницей в несколько дней, но что это доказывает?

— Белун рассказывал, что Марчело был тем ещё ходоком. Если судить по рассказу, я думаю, маркиз страдал от тщеславия, и он бы ни за что не позволил родиться ребёнку с его настоящей внешностью. Ведь тогда, все бы узнали о том, кто он на самом деле. Отсюда и все эти эксперименты с зельями бесплодия.

— Но ведь родился я.

— Верно. — Я