Хроники пепельной весны. Магма ведьм - Анна Альфредовна Старобинец

– Возвращайся завтра в это же время, Иаков.

Герда скрылась в башне, а он пошел назад по ярко освещенному коридору, а потом через заросли грибов, которые столетиями превращались в животных. Он швырял им припасенные на обратную дорогу куски личинки и бормотал:

– Я не свой, никакой я вам не свой, исчадия ада, порождения Злого Брата…

А теперь Кай стоял на коленях в Золотой церкви и молил Великого Джи:

– О Господь, вложи в мои уста те вопросы, что до́лжно задать твоему Злому Брату. Дай мне знак, что я на верном пути!

Кровь хлынула у игумена носом, да так резко, что брызги обагрили свежий слой позолоты, мерцавший в свете свечей. Безусловно, это был знак. Подавив в себе постыдное, неприличествующее служителю Церкви сомнение – вдруг сей знак ему подан Сатаной, а не Господом, – Кай поднялся с колен, почувствовав прилив тошноты и слабость в ногах, и осенил себя яблочным кругом.

– Тревожные вести принес гонец из столицы, – сказал Каю староста, ожидавший его на пороге церкви. – Королева сильно хворает. Это я виноват!

– Ты считаешь, что виноват в недомогании королевы Блаженных Островов? – изумился игумен.

– Да, пастырь. Я совсем позабыл, что королева во время своего прошлого визита в Чистые Холмы купила у ведьмы Анны небесновидное платье. Ее Величество даже предстала в этом платье на службе в Золотой церкви… А когда в Чистых Холмах началась небесновидная порча, я, старый дурак, не предупредил Ее Величество, что от платья необходимо избавиться! Я, конечно, передал ей сегодня с гонцом, что ведьмино платье нужно немедленно сжечь. Но она уже очень слаба, и симптомы… все симптомы такие же, как у болезных в Чистых Холмах! Носовые кровотечения, потеря аппетита, мигрени, слабость в руках и ногах… – Староста Чен рухнул перед игуменом на колени. – Видишь, пастырь, какой грех на моей душе, здоровье Ее Величества пошатнулось из-за меня, вели выпороть меня розгами на глазах у всего народа на главной площади!

Кай поморщился:

– Зачем розги? Твой позор не поможет Ее Величеству пойти на поправку. Я знаю, как ей помочь.

– Уповаю на это, пастырь! – воскликнул Чен. – Я надеюсь, в ближайшее воскресенье, когда ты наконец приговоришь виновную к казни и она сгинет в кипящей лаве, все наладится и все пойдут на поправку: и благородные жители Чистых Холмов, и Ее Величество, и ты сам. Но сегодня только среда… – Чен поднялся с колен. – Я волнуюсь за тебя, пастырь. Как бы ведьма не проделала с тобой тот же трюк, что с епископом. Посмотри на себя: лицо твое измазано кровью, ты совсем ничего не ешь, на щеках смертельная бледность, а волосы… они выпали?! Я молюсь, чтобы не онемела твоя рука, выносящая приговор!

– Не волнуйся, Чен. Рука моя будет тверда. В воскресенье виновные понесут наказание, а больные встанут на путь выздоровления, ибо мне будет ведом способ, как всех исцелить. Но начать мы должны с королевы, уже сейчас. Чен, немедленно отправь в столицу еще одного гонца. Пусть он скажет Ее Величеству, что игумен Кай умоляет ее не просто избавиться от небесновидного платья, но и срочно покинуть дворец, в котором это платье хранилось. Если после этого Ее Величеству станет легче, я нижайше прошу Ее Величество почтить своим присутствием суд Инквизиции в Чистых Холмах в ближайшее воскресенье.

39

На следующий день, в четверг, Кай потребовал предоставить ему очередную личинку. Он знал, что говорят о нем в Чистых Холмах: что якобы после гибели Обси он помрачился рассудком и последовательно уничтожает их стадо.

Что ж, возможно, и так.

Стремянный Ван вынес ему из муравника безымянную, больную и явно не способную к метаморфозу личинку, старательно отводя взгляд, чтобы игумен не заметил окуклившуюся в его глазах ненависть. Муры бешено метались и бились в стойлах – они тоже ненавидели Кая, чуяли исходившую от него беспощадную безучастность. Удаляясь с больной личинкой, игумен видел, как стремянный вскочил на юного непокорного мура и принялся его объезжать. Опыта объездки у Вана явно было немного: даже не попытавшись успокоить возбужденного скакуна, он сразу ударил его кнутом и пустил в галоп. Разогнавшись, мур резко встал на дыбы – и сбросил Вана на лед.

Убедившись, что по склону холма к мальчику уже бежит наблюдавший за объездкой староста Чен, Кай направил свою каурую смирную клячу с израненными ногами к Зеленому Лугу.

Перед тем как спуститься под землю, он прикончил личинку и порезал маленькими кусками. Как и накануне, отвлеченные угощением грибы его пропустили.

В этот день игумен задал дочери Сокрытого народа еще три вопроса.

– Как ты попала к Сокрытым, Герда?

– Шестнадцать лет назад Сокрытые оказали помощь безродной женщине, которая произвела на свет двух девочек-близнецов, но никак не могла родить послед и истекала кровью. Наша целительница – Хранительница Истинной Медицины – погрузила женщину в сон, произвела ей цезарево сечение, извлекла из матки послед с двумя пуповинами, а также третью девочку и ее послед с одной пуповиной. Она наложила женщине шов, а когда та проснулась, вручила ей послед с двумя пуповинами и отправила домой в Чистые Холмы, ни слова не сказав о третьей младенице. Той младеницей была я. Я благодарна Сокрытым, сделавшим меня своей дочерью. Сокрытый народ очень малочислен и всегда нуждается в пополнении, в «свежей крови». Особенно ценны для Сокрытых дети, которых можно не переубеждать, как тебя, а с самого начала обучить истинам, как меня. Я пошла по стопам подарившей мне жизнь целительницы и тоже стала целительницей. Мы всегда оставляем спасенных детей у себя. Это справедливо – ведь без нас они бы все равно умерли.

– Вы насылаете порчу при помощи черной магии?

– Мы не насылаем порчу и не используем черную магию.

– Ты обещала отвечать мне правдиво.

– Так я и поступаю.

Герда взглянула ему прямо в глаза. Кай никогда не видел у женщин такого взгляда. В нем не было тупого, унылого долготерпения, свойственного безродным служанкам. Но не было и спесивого высокомерия знатных дам. Кай вспомнил глаза ее сестры Анны – такой же формы, того же дымно-грозового серого цвета, сначала обреченно-покорные, а теперь сверкавшие молниями безумия. Глаза у Герды тоже сверкали – но то были не болезненные проблески бреда, а глубокие и яркие, колдовские и веселые искры жизни.

Игумен с трудом принудил себя оторваться от этих глаз, в которые хотелось смотреть завороженно и неотрывно – как будто оттуда, из их дымчатой глубины, незримая матка отправляла