Хроники пепельной весны. Магма ведьм - Анна Альфредовна Старобинец

продала свою душу дьяволу и как колдовала. Если б помнила – обязательно бы тебе рассказала. Ты мне нравишься. У тебя красивые волосы. Я хочу родить от тебя ребенка.

Кай: Мой вопрос не о том, как ты продала свою душу. Анна: А, ты хочешь спросить, согласна ли я выйти за тебя замуж?

Кай: Нет, Анна. Я хочу спросить, правду ли говорят, что твоя мать Ольга пела колыбельную мурам.

Анна: Да, конечно. Она и сейчас им поет. Кай: Нет, сейчас уже не поет. Она умерла. Анна: Умерла? Моя мама?

Кай: Да.

Анна: Но потом она сразу воскресла? Кай: Нет.

Анна: А когда она воскреснет?

Кай: Во дни апокалипсиса, когда живые станут мертвыми, а мертвые поднимутся из могил.

Анна: Скорее бы апокалипсис.

Кай: Ты помнишь песню, которую твоя мать пела мурам?

Анна: Да.

Кай: Спой мне.

Анна (поет):

Муру в стойле спать спокойно

Не судьба, не судьба.

Ты накрой его рукою,

Баю-бай, баю-бай.

Муру глазки не зажмурить

Целый век, целый век.

Потому что нет у мура

Ни ресниц и ни век.

Спи с открытыми глазами,

Как мертвец, засыпай,

Это божье наказанье

За грехи, баю-бай.

Ходят кони, ходят пони

Над рекой целый век,

Мура ты возьми в ладони,

Успокой, человек…

Кай: Кто такие кони и пони?

Анна: Мама говорит, это древние чудовища. Они жили вместе с овнами и умерли семнадцать веков назад.

Кай: Хорошо, продолжай.

Анна (поет):

…Распахнув глаза пошире,

Дремлет мур вороной.

Хорошо, что в нашем мире

Так черно, так темно.

В чистом поле дремлет овен,

Золотое руно,

Причаститься его крови

Лишь немногим дано.

Лед направо, снег налево,

Замерзают стада.

Спите, дети королевы,

Баюбай, навсегда.

Примечание писаря Арсения: в конце песни игумен Кай закрывает лицо руками.

Анна: Ты плачешь, любимый пастырь? Тебе жалко муров, потому что им трудно спать, да? И мне их жаль… Знаешь, я тоже плохо сплю в камере. Я привыкла, чтобы мама мне пела на ночь, а тут я совсем одна. А еще у меня все чешется – и спина, и руки, и голова. Наверное, вошки. Бегают по всему телу и спать мешают.

Кай: Я прикажу набрать чан с водой, чтобы ты помылась.

Анна: Это такая пытка, да?

Кай: Нет, это гигиена. Вода поможет.

Анна: Пожалуйста, не надо, я боюсь воду! Разве в ней можно мыться?

Кай: Можно.

Анна: Но ведь вода ядовитая! Или потому, что я ведьма, мне ничего плохо не сделается?

Кай: Тебе плохого не сделается. Разденься.

P. S. от писаря:

Имею доложить, что, закончив допрос, игумен Кай распорядился растопить глыбу льда и наполнить для ведьмы Анны чан. Когда это было исполнено, он приказал мне покинуть пыточную, сам же остался с ведьмой. Опасаясь за здоровье и жизнь игумена, который, по моему скромному разумению, подвергал себя опасности, оставаясь наедине с бездушной злокозненной тварью, я укрылся за дверью и через щель подглядывал и подслушивал.

И предстало моему взору и слуху зрелище недостойное и греховное, ибо игумен собственноручно купал и омывал ведьму в чане и при этом лил слезы, она же гладила его по голове и пела ему ту же самую колдовскую колыбельную, что до этого на допросе.

После песни игумен обратился к ведьме с такими словами: «Я не вправе обвинять тебя в бездушии, Анна. После гибели моего мура я сам как будто утратил душу». А она ему на это ответила: «Не грусти, любимый пастырь, скоро твой мур воскреснет, как моя мама».

А потом их губы соединились в нечестивом, богомерзком и срамном поцелуе. Отвращенный и напуганный этим зрелищем, я ушел, и что было дальше, не видел.

Записал церковный писарь Арсений, сын Яны, в 107й день зимы 1669 года от Рождества Великого Джи.

37

Кай сменил сутану на обычную грубую власяницу, натянул высокие сапоги, потом обрил свои рыжие волосы, а на щеки и лоб нанес пудру из пепла яичной скорлупы, чтобы скрыть веснушки. Получилось даже лучше, чем он ожидал: из зеркала на него мрачно таращился изможденный незнакомец с нездоровым, землистым лицом.

Игумен специально выбрал день, когда иконописец Густав стоял за прилавком на Черном рынке. Кроме иконописца, никто из Сокрытых не видел Кая, а значит, не сможет его узнать. Если Густав описал своему народу игумена, наверняка он в первую очередь упомянул необычный цвет волос и пигментацию кожи. Так что эта нехитрая маскировка, придававшая Каю сходство с обычным безродным, должна была сработать.

Кай откопал из-под снега припрятанный труп Пушистика – через кутикулу на заиндевевшем животе личинки тянулся глубокий разрез, – сунул тельце в мешок и закрепил на спине мура рядом с сумкой, в которой лежало снаряжение: плотные вязаные перчатки, сменный плащ, садовые секаторы, фляжка с муровой кислотой, пара ножей, спички, факелы. Мур дернул усиком по направлению к мешку и, почуяв на себе мертвую ношу, занервничал и принялся исступленно отряхиваться в попытках избавиться от мешка.

– Стой смирно, – приказал Кай и ударил мура кнутом.

Это был уже третий мур, взятый Каем из чистохолмского стада. Первый пал у дома старухи Ольги. Второй так боялся игумена, что постоянно выделявшаяся защитная кислота разъела ему живот. Этот, третий, был туповат и понимал только ор и кнут, но в целом Кая устраивал.

Они пересекли оливиновый луг. Кай привязал мура у базальтового столба, взял сумку со снаряжением, натянул перчатки, вынул из мешка подтаявшую тушку Пушистика и направился к замаскированному мхом люку меж двумя валунами.

Освещая себе факелом путь, он спустился по обледенелым ступеням и пошагал по подземному коридору к грибному гроту.

При его появлении жирно мерцавшие, мясистые «рыжики» сжали шляпки в подобия кулаков. Среди этих пришедших в боевую готовность плодовых тел обезглавленные Обсидианом ножки грибов смотрелись как беспомощные, затянутые соединительной тканью культи ветеранов прошлых сражений. Грибница тоже уже зажила: из островка с почерневшими и усохшими «рыжиками», образовавшегося в