Хроники пепельной весны. Магма ведьм - Анна Альфредовна Старобинец

– Тогда зачем мне об этом знать? – Игумен воззрился на Чена с такой досадой, как будто занимался тут, на могиле, исключительно важным делом, а староста отвлекал его пустопорожней и бессмысленной болтовней.

– На смертном одре у Ольги прояснилось сознание. Она умоляет, чтобы священнослужитель отпустил ей грехи перед смертью и исповедал.

– А я здесь при чем? Пусть епископ Сванур этим займется. Она его прихожанка.

– Епископ сегодня молился в церкви три часа кряду, переутомился и расхворался. Только ты можешь помочь этой грешнице отойти ко Господу по всем правилам.

Кай с тоской посмотрел наверх, словно прикидывая, по силам ли ему облегчить чью-то душу от ноши грехов настолько, чтобы она вознеслась и пробилась через это набрякшее, свинцовое небо к Богу. Потом тяжело поднялся.

– Пригнать тебе мура, пастырь, чтобы он отвез тебя к Ольге?

Кай скривился, будто от зубной боли:

– Нет, я пешком.

– Хотя бы подкрепись по дороге. – Староста сунул Каю лепешку. – Ты совсем обессилел.

Кай хотел было отказаться, но передумал.

– Благодарю тебя за заботу, староста Чен. Пожалуй, ты прав. – Игумен снова взглянул на небо. – Обсидиан не желал бы видеть моих мучений. И мура я, пожалуй, возьму. Пешком не находишься.

– Сейчас я быстренько тебе приведу! – оживился Чен. – Я для тебя уже заприметил одного – сообразительный, ласковый, друг человека, все как ты любишь…

Игумен вяло выставил вперед руку, останавливая старосту:

– Не надо сообразительного и ласкового. – Кай снова поморщился, как если бы зубная боль нарастала. – Мне нужен не друг, а средство передвижения. Я сам зайду в муравник и выберу. Самого тупого и равнодушного.

Кай повернулся и пошагал прочь. Староста Чен, поникнув, стоял у могилы мура и смотрел игумену вслед. Потом тяжело вздохнул и осенил его удаляющуюся спину священным кругом.

35

В жилище Ольги царил характерный аммиачный дух одинокой старости. Он появился не так давно – до своего ареста Анна, дочь Ольги, поддерживала в доме чистоту и порядок, – но сразу же въелся во все поверхности, густо пропитал собой натянутые на прядильную доску волосы, и развешанные для просушки ткани, и самый воздух. Эта затхлость словно бы норовила наверстать упущенные по вине заботливой дочери годы, отгоняя от старухи любого, кто мог ей помочь, угрожая входящим дурнотой и удушьем.

Ольга лежала на топчане, замотанная в груду тряпья. Как будто свила себе вонючий и влажный кокон из власяных покрывал, пошитых на заказ элегантных платьев и обрезов шелковой ткани. Как будто смерть была неизбежным метаморфозом, через который ей в этом коконе предстояло пройти.

В последние дни Ольга уже не вставала и мочилась исключительно под себя. Приходишь в этот мир бессильно копошащимся и обоссанным – и таким же уходишь… В который уже раз повитуха Эльза, принявшая сотни родов и наблюдавшая сотни смертей, сравнила про себя эти два состояния – младенческая беспомощность начала и старческая немощность конца.

То, что в Чистых Холмах называли смертью от старости, по большому счету было смертью от истощения. Человеку, дожившему до состояния, когда он уже не способен самостоятельно добыть себе воду и пищу и протопить помещение, помогали слуги, если он был из знатного рода, или родственники, если он был безроден. Когда Анну посадили в темницу, повитуха сначала навещала Ольгу каждое утро – приносила ей чистую воду, суп и лепешки. Но потом ей пришлось переселиться в епископское поместье, и ни времени, ни сил на ежедневные визиты к Ольге у нее не осталось. Она стала заходить раз в неделю, и Ольга быстро слегла. Это было закономерно: если нет с тобой рядом ни слуг, ни родных, то поможет тебе только Господь – приберет к себе и избавит от всех мучений. Повитуха втянула в легкие отравленный старостью воздух и почувствовала укол совести: при желании жизнь в этой мумии можно было поддерживать еще какое-то время – каждый день растапливать печь, выпаивать ее теплым бульоном… Но зачем? Просто длить бессмысленные мучения, да при этом еще тратить на Ольгу собственное здоровье. Ведь она, повитуха, тоже уже стара – и скоро угаснет точно таким же образом.

Да и поздно уже. Вон какие у Ольги стали глаза. Это значит, она уже видит Господа. Пути назад уже нет.

Взгляд Ольги, последние шестнадцать лет затуманенный, подернутый дымкой безумия, сегодня вдруг прояснился, сделался кристально ясным, как лед, из которого выпарили всю муть. Эту сосредоточенную осознанность повитуха узнала сразу – предвестник смерти, знак близости к границе небытия. Младенцы приходят из ниоткуда с таким же понимающим выражением, это потом их взгляд лишается смысла. Им будет дано постигнуть этот смысл еще раз на обратной дороге – перед возвращением в никуда.

Старуха с усилием приподнялась на локте – часть тряпок свалилась с ее сухой обвисшей груди и впалого живота – и оглядела комнату так, будто оказалась здесь в первый раз и теперь с недоумением изучала приметы собственного безумия. Эльза проследила за ее взглядом. На каменном полу лежали три белые выглаженные ночные рубашки, пошитые ее дочерью на заказ, но так и не востребованные клиентками, остерегавшимися отходить ко сну в том, к чему прикасалась ведьма. Все три ночнушки были разорваны на животе, а потом снова сшиты красными нитками. Швы были неровными, грубыми – явно сделаны не портнихой, а Ольгой.

Живя вместе с дочерью, старуха выполняла для нее простую работу в качестве подмастерья: очищала волосы от кожного жира в специальном растворе, добавляла грибные споры, чтоб мицелий пророс в структуру волос и сделал их эластичнее, а когда грибные нити переплетались с влажными прядями, расчесывала это рыхлое облако в паутину волокон и скручивала в шерстяные нити, из которых на ткацком станке выплетала ткани. В конце концов, Ольга ведь с детства была ткачихой и работала с шерстью, так что для выполнения этих доведенных до автоматизма действий ей не требовалось быть в разуме. А вот к шелку Анна редко ее подпускала: позволяла только иногда распарывать швы или начерно сметывать куски выкройки крупными кривыми стежками.

Оставшись без руководства, старуха, по-видимому, пыталась механически воспроизводить знакомые действия – распарывать и сшивать шелковые ночные рубашки. А впрочем, она могла воспроизводить и нечто совсем другое… Повитуха нахмурилась; воспоминание, шестнадцать лет тлевшее в темном кратере ее памяти, горячей волной вдруг выплеснулось на поверхность сознания: замызганная кровью, разорванная от груди до колен ночная рубашка Ольги, и стянутая нитками рана на ее животе, и синюшный послед с двумя обескровленными, увядшими пуповинами, который она держит