Совиное гнездо - Камилла Лысенко

– А если бы нет? – спросила Саша.

– А если бы нет, то либо метро опять затопило бы где-нибудь, либо в Москву-реку опять слилась бы какая-нибудь дрянь. Эти партизаны воюют между собой, а страдает город, – недовольно пробурчала Кара.

– Завтра днем детский четверг, – задумчиво протянула Анна. – Хорошо бы им показать кого-нибудь с Возможностями попозитивней. Саша, может, ты придешь?

– Так Возможности же нужно только в тренажерных залах использовать, – неосторожно пошутила девушка.

В баре повисла тишина. Данко обернулся – Саша сразу же отвела глаза. Ей не хотелось испытать Кристальность на себе снова; слишком много она теперь могла бы рассказать. Анна задумчиво закусила губу и посмотрела на Сашу так, что волосы на шее встали дыбом.

– Я шучу, – поспешно уточнила Александра. – Попробую взять перерыв на работе. Если отпустят.

– Не рискуй, пожалуйста, – внезапно ее поддержала Кара. – И не напрягайся ты так. Мы знаем, что ты работаешь в Регистратуре. Но пока ты не идешь против нас, мы не имеем ничего против тебя. Можно сказать, что у нас с Регистратурой пакт о ненападении.

– Только долго ли это продлится, – Данко медленно обошел барную стойку. – В конце концов, всем придется выбирать. Есть только черное и белое. Посередине нет ничего.

– Фигня, – вдруг вмешалась Света, кладя руку на Сашино плечо. – Между ними целый спектр. А с какой стороны черное и что такое белое – это вообще спорный вопрос. Главное – не предавать тех, кому доверился.

* * *

Амадео вытащил коробки из машины и в десятый раз помянул Канцлера хорошим словом. Со всей это секретностью ему придется тащить тяжести на несколько десятков метров под землю, где располагается тюрьма для альтлюдей.

Когда-то здесь были соляные склады, что вполне отвечало названию улицы – Солянка. Тысячи людей, прогуливающихся по узким венам города в поисках необычного и интересного, на самом деле понятия не имеют, как близко к ним находится это самое «необычное». Фактически под их ногами.

Амадео поставил коробки друг на друга и тяжело понес их к арке дома номер три. Здесь, за железными воротами, начинался долгий спуск в московские катакомбы. Раньше, в советские времена, сюда можно было заехать на машине – подземелья использовались как гараж МВД, – но сейчас это было запрещено. Амадео терпеть не мог здесь бывать: полукруглые красные своды наводили на него тоску, а внешний вид тюрем и вовсе был далек от эстетических норм. Воздух здесь был влажный и затхлый: помещения передали Регистратуре в срочном порядке лет десять назад, но ремонт здесь произвели самый поверхностный – не обвалится, и ладно. Некоторые подземные залы и вовсе закрыли, не пытаясь восстановить: в правой части с советских времен остался спортзал, по полу которого сейчас радостно хлестала вода из прорванной трубы. Сюда периодически пытались залезть диггеры – и те, у кого это получалось, своей удаче были не рады.

Через несколько минут и сотни ступеней мужчина добрался-таки до кабинета коменданта. Ни один охранник, встретившийся Амадео на пути, не сделал даже попытки ему помочь: эти ограниченные вояки с квадратными фигурами и бессмысленными лицами на дух не переносили мужчин, которые умеют следить за собой. Кажется, Амадео даже слышал что-то вроде «Глянь, павлин», когда проходил последний защитный кордон.

В комендантском кабинете горел обогреватель, и к мокрой тяжести воздуха примешался отвратительный запах жженой пыли. Впрочем, без тепла здесь было бы совсем худо.

Комендант – серый человек с усталыми глазами – вежливо привстал, приветствуя вошедшего.

– Добрый день. Предупрежден, предупрежден. Пройдемте в медчасть, там есть удобные столы.

– Архаровцев своих дайте, эту тяжесть донести.

– Конечно, – улыбка у коменданта вышла хоть и вежливой, но довольно издевательской, мол, устали ручки у канцлерского мальчика. – Волков, возьми коробки! Стрыкало, веди китаянку.

Медчасть больше напоминала морг – с холодным галогенным светом и отвратительным запахом формалина. Свет, правда, скоро потушили, заменив его множеством свечей. Служивые также вынесли все электрические приборы – их тут было мало, видно, придерживались чисто русской традиции лечить все дедовскими методами. В центр медчасти выкатили высокую кушетку. Рядом на табуретах разложили принесенные в коробках ингредиенты. На черт знает как оказавшийся тут пюпитр водрузили распечатанный рисунок, который Амадео этим утром получил по электронной почте от Виолетты. Через несколько минут стерильная медчасть превратилась во что-то среднее между мастерской игрушек и операционной.

Двое молчаливых «дубов» в форме под руки ввели госпожу Вен Сюй. Выглядела она паршиво: от прежнего лоска не осталось и следа, лицо сморщилось печеным яблоком, словно из женщины выкачали воду, кости торчали, грозясь прорвать тонкий пергамент кожи. Фиолетовая тюремная роба была для нее огромна: Вен Сюй напоминала крупу, неравномерно насыпанную в мешок. Солидно полежавшую крупу, место которой только на помойке.

И тем не менее Амадео при виде ее просто засиял дружелюбием.

– Рад видеть Вас, госпожа Вен Сюй, – он взял ее за детскую по размеру руку и легонько сжал в приветствии. – Не могу передать, как счастлив, что Вы приняли-таки наше предложение.

Она подняла на него мутные глаза и молча смотрела несколько секунд, прежде чем проскрипеть:

– Предложение? Это приговор.

– Вы зря нагнетаете, – покачал головой Амадео. – Просто выполните свою часть сделки, и Вас спокойно отпустят. Вы сможете вернуться в Ваш салон. Наверняка Ваши девочки скучают.

– Вы издеваетесь или не понимаете? – треснувшие губы растянулись в злой ухмылке. – Или не знаете? Что, Канцлер не делится планами? Куда я вернусь без Возможности, мальчик? На кладбище вернусь.

– Не уверен, что понимаю Вас. Ваша Возможность останется при Вас. Просто сделайте нужную нам куклу, и…

– Это, – перебила его Вен Сюй, резким кивком указывая на кушетку. – Не все. Это я могу сделать. Совесть не запоет, я многих мастерила для разных целей. А знаешь, что я еще должна сделать? Не знаешь. Спроси у Канцлера. Спроси про его жену. Ты же его бриллиантовый мальчик. Может, поплачется тебе. А? Что, удивлен? Ну так я тоже знаю французский.

Амадео не любил не знать чего-то. И еще больше он не любил, когда кто-то посторонний, временный, находящийся ниже него вдруг знал больше, чем сам Амадео. Он хотел было вытрясти всю правду из китаянки – и сделал бы это, без сомнения, – но в медчасть зашел комендант с охраной и сказал,