Совиное гнездо - Камилла Лысенко

– Великолепно, – пробормотал Амадео.

– Скажешь ему сам, что надо делать. Он тебя послушает, ты его хозяин, – Вен Сюй устало поднялась с табурета. – Теперь верни меня в камеру. Я хочу поспать. Может, хоть обогреватель мне дадите? Здесь невозможный холод.

– Дадим, – кивнул блондин, все еще восхищенно разглядывая куклу. – Что-то еще нужно?

– Йод. Я поранилась. Бумагу с ручкой. И рисовый отвар. Ты видел, во что превратилась моя кожа? Дайте хоть умереть как женщине.

– Писчие принадлежности запрещено выдавать по указанию Канцлера, – заученно выдал комендант.

– Ну хоть бумагу. Оригами поделаю. Скучно в камере, – пожаловалась Вен Сюй и обернулась к Амадео. – Окажи услугу, бриллиантовый.

– Хорошо, – кивнул он. – Выдайте бумагу, йод и… В общем, выдайте все, что возможно, из названного госпожой Вен Сюй.

Китаянка царственно склонила голову, благодаря, и тяжело удалилась из медчасти в компании коменданта. Амадео, оставшийся наедине с куклой-мужчиной, вытащил из брюк телефон.

– Виолетта, здравствуй, милая, – сказал он, не отводя взгляда от синих глаз куклы. – У меня для тебя новости. Твой рисунок уже стоит передо мной. Думаю, тебе пора брать билеты в Москву.

* * *

Самые высоко стоящие люди чаще всего оказываются в помещениях, спрятанных максимально низко.

У подземной альтернативной тюрьмы на Солянке в эту ночь был важнейший из всех возможных гостей. Если вслед Амадео, приходившему днем, неслись шуточки, то сейчас охрана вытягивалась в струнку, стоило новому визитеру только прошуршать мягкими замшевыми ботинками мимо. Дверь коменданта отворилась словно сама по себе; гость не задержался там и минуты, направившись размеренным шагом в переговорный кабинет. Здесь, в окружении далекой от привычной ему казенной мебели, он замер, ожидая.

Молчаливые охранники тихо внесли коробки, разложили на столе инструменты, зажгли свечи – все происходило так же, как и днем. Но если в присутствии Амадео процедура напоминала спешное превращение лазарета в мастерскую скульптора, то сейчас происходящее больше походило на подготовку к масонскому обряду. Даже свечи были другими – толстые, темные, в невесть откуда взявшихся тут глиняных подсвечниках, – они меняли офисное пространство, добавляя ему не света, но тени, превращая его в место, где вершится история.

– Все готово, господин Канцлер, – тихо сказал комендант, призраком застывший в дверях.

– Замечательно, уважаемый, – мягко ответили ему тонкие турецкие губы. – Давайте начинать.

В комнату вошла Вен Сюй. Держалась она прямо и гордо, вид имела философски обиженный, почти мученический; на Канцлера старалась не смотреть. К столу с инструментами она приблизилась как к плахе и застыла, через мгновение впервые обернувшись к молчаливому визитеру. Не то ждала чего-то, не то надеялась на последний шанс, будто верила – сейчас он рассмеется и скажет: «Достаточно, Вы усвоили урок, можете идти». Но Колчак молчал, сохраняя на лице выражение вежливого любопытства, – будто пришел на экскурсию. Он не торопил ее; он вообще не давал понять ни единой мышцей, что происходящее хоть сколько-нибудь значительно.

Бывает ли значительной для монарха казнь?

– Вальтер Александрович, – в борьбе с молчанием китаянка проиграла. – Вы ведь знаете, что будет со мной, если я выполню Ваш приказ.

– Госпожа Вен Сюй, Возможности и их последствия непредсказуемы, – голос его был любезен до крайности. – Поэтому как я могу знать? И Вы не можете. Но я точно знаю, что будет, если Вы не выполните мою просьбу. Отказ в сотрудничестве с Регистратурой станет последней каплей на чаше нашего терпения. Вы будете лишены Возможности в принудительном порядке.

– Я лишусь ее, если сделаю это! – кричит Вен Сюй. Канцлер морщится. – Нельзя создавать существующих людей. Это запрещено. Я не хочу сходить с ума, я не хочу умирать!

– Это не обязательно, уважаемая. Вы сами говорите, что нельзя создаватьсуществующих людей. Человек на этой фотографии не существует уже больше семидесяти лет. Так что у Вас есть шанс. Воспользуйтесь им с умом. Большего в Вашей ситуации я предложить не могу.

Вен Сюй отворачивается. Спорить с Канцлером бесполезно – она знает это, наученная общением со многими вождями. Чем выше стоит человек, тем мельче ему кажутся другие люди. С высоты позиции Канцлера не существует ничего, кроме его воли.

Ее участь решена. Если бы она только могла хотя бы оставить после себя что-то… Нет, кого-то. Кого-то, кто ее кровь и плоть, дочь ли, сына ли, но не бездушных кукол, чаще всего собранных чуть ли не из мусора. Вот она, ее плата – создавать, не имея возможности продолжить себя.

Сейчас перед ней далеко не мусор, конечно же. Ингредиенты – хоть сама себе завидуй. Слоновая кость, кашмирский шафран, индийский уд, платина, муранское стекло. Даже для самых богатых и знаменитых она не осмеливалась лепить Кукол из подобных составляющих. Она может создать из этого настоящий шедевр, но шедевр этот станет ее лебединой песней.

Вен Сюй старается работать долго и аккуратно; вместо обычной пары часов она лепит практически до рассвета. Женщина с черно-белой фотографии в серебряной рамке смотрит на нее почти с жалостью. Вен Сюй требуется мужество, чтобы не испортить контуры этого одухотворенного лица неуместным раздражением. Она воссоздает все до мельчайших деталей: каждую родинку, каждый волос. Дневная кукла кажется грубой Барби по сравнению с произведением искусства, которое сейчас выходит из-под ее рук.

Но время, как его не растягивать, беспощадно; процесс завершен. С первыми лучами рассвета, изможденно привалившись к столу, Вен Сюй шепчет на родном языке одно слово – живи. И чувствует, как вместе с этим словом из нее уходит не воздух, не звук – жизнь; она втягивается в куклу, растекается по ней румянцем, пастелью человеческой кожи, блеском глаз. Знакомое, ожидаемое чувство восторга и силы после использования Возможности не приходит. Вен Сюй пуста, Вен Сюй проста, Вен Сюй бессмысленнее жженого листа.

Они движутся одновременно: кукла садится, китаянка – падает. Жизнь, качнувшись вправо на весах Возможности, предсказуемо качнулась влево. Вен Сюй, создавшая жившего когда-то человека, нарушила баланс. Разум ее, обманутый, искаженный, заперт теперь между страхом и восторгом. Возможность ушла, оставив после себя не пустоту, а наказание безумием.

Еще не осознавая всей глубины беды, китаянка чувствует, как на макушку ее падает первая воображаемая капля воды.

Кап.

И через секунду:

Кап.

Кап.

Кап.

Кап.

Кап.

– Будь ты проклят, – это последнее, что она говорит вслух.

– Непременно. Уведите, любезный, – слышится в ответ.

Через минуту