Бутоны зла. 31 история для мрачных вечеров - Борис Хантаев

Страх Томаса рос, как плесень в подполье. Он начал наказывать Эйрин за каждую странность – запирал в чулане, лишал ужина, а один раз, когда она прошептала что-то березе у дома и та вдруг склонила ветви, будто в поклоне, ударил ремнем по спине.

– Ты должна быть нормальной! – кричал Томас, а его голос дрожал, выдавая страх, который он тщетно пытался прикрыть гневом.

Эйрин по-прежнему не плакала, в ее глазах не было слез, как у дикого зверя. Только смотрела на отца, затравленно и неизменно по-взрослому, точно она уже прожила несколько жизней и все понимала.

Она все понимала! И это пугало еще больше, потому что Томас ничего не понимал.

– Стань нормальной! Нормальной! – кричал он, превращаясь из грубоватого, но некогда любящего отца в жестокого деспота.

В один из весенних вечеров случилось то, что напугало Томаса пуще прежнего. Он застал дочь сидящей на крыльце с раскрытыми ладонями. И на нежной розовой коже ребенка шевелилось нечто… Огромный черный паук – мохнатый, с брюшком, переливающимся, как нефрит. Эйрин влюбленно разглядывала паука, а он плел паутину. Но не хаотично, а в строгом порядке, точно повинуясь неуловимому приказу. Нити серебрились в лучах закатного солнца, складываясь не в ровную сеть, а в узор, напоминающий неведомые древние письмена.

– Что это?! – рявкнул Томас, хватая дочь за плечо. – Я спрашиваю тебя, дочь! Что это?! Сколько раз тебе говорить, что колдовство запрещено законом!

Эйрин испуганно обернулась, паук замер в ее руках, а потом медленно свернул свою работу, теряясь в складках ее платья.

– Он просто хотел показать мне путь, – тихо ответила Эйрин и безмятежно улыбнулась, но на сей раз ее обычно отрешенное лицо светилось пугающей радостью.

– Какую еще дорогу?!

– Домой.

В этом слове было что-то, заставившее сердце Томаса окончательно закрыться, точно захлопнулась дверь. Домой – в Зачарованный Лес.

Томас отпрянул, будто обжегся. Он все понимал, понимал, о каком доме идет речь. Он вырастил кукушонка. Не наследника дела предков, не будущую невесту для деревенских парней, а подкидыша, который прикидывался его кровью.

Ночью Томас не спал, прислушиваясь к шорохам за стеной, а потом прокрался в комнату дочери, застыв в тенях у двери. Эйрин не ворочалась в постели: она сидела у окна и шепталась с ночным ветром. Казалось, тьма вокруг нее становилась все гуще, все насыщеннее. Тьма – живое существо. И сквозь мрак проступали таинственные зеленые огоньки. Они звали Эйрин.

«Я ее не отдам! – решил Томас, сжимая кулаки. – Я сделаю из нее человека! Человека, а не фейри!»

Но в глубине души он знал: дочь принадлежит Зачарованному Лесу. И казалось, само ее появление в его доме было чьей-то игрой, проверкой. Как будто фейри хотели доказать что-то людям или самим себе. Доказать, насколько разные их миры?

Пока Томасу они доказали только это. И в сердце его все крепче пускали корни ядовитые всходы ярости и страха.

* * *

К девяти годам Эйрин почти перестала походить на человека: ее движения стали плавными, как у куницы, зеленые глаза напоминали два болотных огонька. Она не желала общаться с людьми – лишь бродила по опушке леса, обнимая деревья, слушая голоса птиц и песни ручьев.

«Я ее не отдам!» – повторял себе Томас, но ощущал такое бессилие, что за последние четыре года крепко пристрастился к выпивке. И каждый раз, замечая очередную странность в дочери – как бабочки садились на ее пальцы, как в ее присутствии оживали засохшие цветы, – он чувствовал на шее цепкие кольца страха, который под хмелем превращался в дикую ярость.

– Эйрин! Иди сюда, негодная!

Он каждый день наказывал Эйрин. Сначала лишь словами и короткими тычками, но с ее восьми лет перешел и к постоянному рукоприкладству. Хотя все синяки и ссадины заживали на Эйрин меньше чем за день. И вновь миру являлось совершенное создание с фарфоровой кожей, напоминая о той, кто жестоко посмеялся над Томасом и, похоже, отправил сюда дочь как кару за вторжение в Зачарованный Лес.

«Да кто же меня избавит от этого кошмара?!» – содрогался Томас.

И в один роковой вечер он застал дочь в сарае. Эйрин стояла посреди круга из опавших листьев, мха и костей мелких зверьков, которые она аккуратно разложила в узор, напоминающий звезду. В воздухе витал сладковатый аромат цветов и весенней пыльцы.

– Колдовство! Это уже настоящие колдовские ритуалы! – взревел Томас, и голос его сорвался на истошный крик: – Эйрин, кто тебя научил этой мерзости?!

– Лес, – тихо выдохнула Эйрин и улыбнулась: – Я делаю дверь… чтобы мы могли повидать маму! Лес говорит, что так можно сделать портал.

«За мной придут слуги короля! Это отродье убьют на месте и меня не пощадят!» – ужаснулся Томас, уже не слушая дочь.

Он схватил ее за руку так сильно, что на тонкой коже тут же проступили синяки, и потащил в дом. Эйрин упиралась, но сопротивлялась слабо. Только грустно улыбалась, точно все понимала.

– Сиди здесь! – приказал Томас, кидая Эйрин в тесный чулан под лестницей, и захлопнул дверь, задвигая засов. – Будешь сидеть, пока не станешь нормальной!

Из чулана не донеслось ни звука. Эйрин не плакала и не просила выпустить. Томас же бродил по дому, как медведь-шатун, и немного успокоился, лишь когда опрокинул в себя кувшин дешевого вина. В конце концов, ничего не случилось: ритуал не завершился, слуги короля не пожаловали.

Но глубокой ночью, когда дом окутала тяжелая, душная тишина, Томас не мог заснуть. Он ворочался и вздыхал, хватаясь за грудь, как от сильной боли. И вскоре он услышал голос… Едва уловимый, тонкий, как призрачная нить паутины.

Голос из-под лестницы:

– Мама! Мама! Забери меня отсюда!

И донесся отчетливый ответ:

– Так лети ко мне сама, доченька. Только расправь крылья.

Томас содрогнулся, но не смог пошевелиться. Вновь настала тишина. Но внезапно дом содрогнулся, точно глубоко и протяжно вздохнув.

Стены затрещали, казалось, снаружи их расшатывал незримый великан. Из щелей в полу начали ползти тонкие зеленые побеги, обвивая ножки кровати. Ветер завыл в трубе, но звучал не как ветер – смех, это был звонкий и колкий смех. Слишком знакомый.

Собрав остатки самообладания, Томас вскочил и схватил топор, принимаясь рубить побеги. В темноте что-то шевелилось, но не в чулане под лестницей, а повсюду – под полом, на чердаке, в погребе. Скреблось, шуршало, перестукивалось, шепталось на несуществующем языке.

«Надо выбираться отсюда!» – подумал Томас и, повинуясь давно забытому отцовскому чувству, побежал к чулану. Дверь со скрипом распахнулась. Но… чулан был пуст.

Только на полу лежала куча сухих