Рассвет русского царства. Книга 11 - Тимофей Грехов

— В смысле… — не сразу поняв, о чём я, произнёс Шуйский, но как понял. — Ты войско что ли вздумал развернуть только для того, чтобы я не пил? Дмитрий, ты с ума сошёл?

— Не, ну а что? Пусть Казань стоит себе дальше. А твой отец мне с того света спасибо скажет.

— Шутишь, да?

— Конечно, шучу. Но то, что пить не будешь, ты меня порадовал. Молодец.

— Спасибо, — сказал Алексей. — От тебя… такие слова приятно слышать.

— Пожалуйста, — сказал я. — Ну что, пойдём париться?

— Ага, — ответил Шуйский.

POV

Юрий Васильевич не любил баню. Но эта парная ему понравилась, чистая, дышится травами, что рука сама к венику тянется жаром себя обдать.

Какое-то время братья молчали.

— Распарился? — спросил наконец Юрий.

— Хорошо тут, — Андрей вытянул ноги. — У Бледного всё хорошо — и баня, и стол. Хорошо живёт князь.

— Живёт, — согласился Юрий без выражения.

Андрей покосился на дверь, за которой шумели голоса, и понизил голос.

— Не нравится мне он.

— Кто? — Юрий и так знал кто, но спросил.

— Строганов. Лекаришка этот. — Андрей сморщился. — Был простым дружинником, а стал боярином… теперь вон, глава Думы, Великого князя за руку водит, плетьми наших дружинников стегает. — Он сплюнул в угол. — Тьфу.

Юрий устало прикрыл глаза и через несколько секунд сказал.

— Мы с ним вино пили… за одним котлом сидели.

— Ты мне про правила не напоминай. Если бы мы тогда с ним кусок хлеба не преломили, он бы выводы сделал. А нам оно надо с ним ссориться?

Андрей помолчал, переваривая.

— Братьев он наших в землю положил, — сказал Андрей. — Боже, как же тошно от этого… тьфу ты… а мы с ним пьём.

— Не он положил, — поправил Юрий, — а Машка. Хотя тут тоже вопрос, кто виноват в их гибели.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Андрей.

— А то и имею, что положил их не Строганов, и не Мария даже. Положила их в землю собственная дурость. Полезли на Москву, не сочтя сил. Я им говорил тогда, но они не послушали.

— А ты, выходит, теперь Москве служишь?

— Я живу, — жёстко отрезал Юрий. — И тебя живым хочу видеть. Ты на эту войну ради серебра пошёл. При этом твоя гордость молчала, когда ты клянчил у Марии денег на зерно. Тошно, говоришь, от того в каком мы положении ныне? Так, скажи, что мы сделать можем?

— Строганов… убрать его и Машка…

— Замолчи, — перебил Юрий Андрея. — И не смей такие мысли вслух произносить.

— Но почему? — с возмущением спросил Андрей Меньшой.

— Потому что сильнее он. Не только с саблей, но и вот здесь, — показал он на висок. — Умный он. И мню я, что лучше будет лишний раз поклониться и показать, что зла не держим. Опять же, с племянником общение налаживать надо, чтобы в случае чего он про нас не забывал. И советую тебе, чтобы других мыслей у тебя не было.

Андрей хмуро глядел в пол.

— Скучный ты стал, брат. Хворь тебя точит.

— Хворь, — не стал спорить Юрий. — Оттого и говорю прямо. Мне терять, окромя жизни, нечего, а её я задёшево отдавать не намерен. — Он поддал на камни, и пар взметнулся к потолку. — Строганов — змей, спору нет. Но змей, который сейчас за нас. Покуда мы его не дразним, он не кусает. Запомни это и не сболтни лишнего по пьяни.

За дверью раскатисто захохотал Холмский и, судя по всему, он шёл в парную к братьям.

— Ладно. Не дурак, понимаю всё, — Андрей шагнул к двери, но перед тем, как выйти, обернулся. — А всё одно — не люблю я его.

— Да люби кого хочешь, — устало отмахнулся Юрий. — Лишь бы голову на плечах держал. И за чаркой её не растерял.

Глава 20

Я заканчивал гонять Ярослава на заднем дворе, чтобы проверить, помнит ли он вообще с какой стороны за саблю браться. Плохо, но помнил.

Минуты две он ещё держался, но очень быстро его дыхание сбилось. И начались ошибки… то локоть он задирал так, что я три раза подряд достал его в открытый бок одним и тем же движением. То перестал двигать ногами и стоял столбом, пытаясь отбиваться одной рукой. А когда я зашёл сбоку, он развернулся всем корпусом, потеряв равновесие, и чуть не клюнул носом в землю.

— Всё, хорош, — сказал я и опустил тренировочную саблю. — А то ты сейчас сам себе ногу отрубишь.

Ярослав упёр руки в колени, тяжело дышал.

— Раздался ты, шурин, — добавил я уже мягче. — И, к сожалению, не в плечах.

— Семейная жизнь, — выдохнул он и криво усмехнулся. — Софья кормит так, будто на убой готовит.

— Ой, не надо на жену грешить. Видел я её вчера… как была тростиночкой, такой и осталась. — Я сделал паузу. — Небось обедаешь её. Последнюю краюху хлеба из рук вырываешь… — И хищно усмехнувшись добавил: — Признавайся, так дела обстоят?

— Опять твои шутки глупые, — сказал Ярослав.

Он распрямился, вытер лицо рукавом и посмотрел на саблю в своей руке так, словно она его предала.

— Может, тебе стоит часа по два в день начать заниматься, — сказал я. — Час перед тем, как войско двинется, и час вечером, когда лагерем встанем. Глядишь, к Казани хоть на человека похож будешь. Уж поверь мне, это для тебя лишним точно не будет.

— Лишним не будет, — повторил он. — Уговорил.

Мы сабли-то опустить толком не успели, а в воротах показался всадник.

— «Григорий», — узнал я, и рванул вперёд. А за ним, чуть поотстав, — Семён.

Я не заметил, как пересёк двор. Вот стоял у крыльца с деревяшкой в руке, а вот уже у морды отцовского коня. Он спрыгнул, и я тут же обхватил его, не дав слова сказать.

— Здоров, сын, — произнёс он мне в плечо. — Задушишь.

— Переживёшь.

Когда Семен тоже слез, я и его обнял. Он похлопал