Дети Памяти - Адриан Чайковски

Затем, уже очень поздно, дед Хеорест будит её. Большинство взрослых уже улеглись спать, попросту растянувшись в выцветших оранжевых спальных мешках, что достались с «Энкиду» и всё ещё кое-как самонагреваются и не пропускают воду. Дед из счастливого, смеющегося и балагурящего с Гембелом, сделался печальным. Такое ей не очень-то по душе, но это часть его, другой человек, который всё ещё её дед.

— Прости, что мы не смогли сделать для тебя мир получше, — говорит он ей. Они на дюне над лагерем, а над ними — хрустальные точки звёзд. Оба глядят в бесконечность океана.

Лифф нечего на это сказать. Мир таков, каков он есть. У неё никогда не было другого, чтобы сравнить.

— Так будет не всегда, — говорит он. — Тебе придётся много трудиться. Вам всем придётся. — Он, должно быть, думает и о других детях, а к этому времени на подходе и новые. В Приземлении и окрестных фермах без малого тысяча человек, и каждый трудится не покладая рук. И одна из вещей, над которыми они усердно трудятся, — это дети. Пусть Лифф и первый ребёнок, родившийся у пары, что оба открыли глаза под имирским солнцем, но лишь первый из многих. Она знает, что это постоянная головная боль для Гембеловых расчётов. Как ему, по его же публичному заявлению в Совете, приходится непрестанно расширять свои планы, чтобы поспевать за всеобщим блудом (слово, которое «Долька-Обучалка» отказалась ей растолковать, но она поняла его из контекста).

— Всё будет хорошо, — говорит она ему, как говорила и прежде, а он свирепо хмурится на море.

— Будет лучше, — обещает он, а затем стискивает её руку, и взгляд у него почти дикий. — Лифф, — говорит он, — там, снаружи, есть что-то ещё.

Она не понимает, но что она понимает — так это то, что она у зияющего края одной из тех Больших Штук, о которых взрослые не говорят при детях. И даже не одной из привычных штук, вроде секса или всех тех закрытодверных обсуждений перед тем, как они снова отправили «Уршанаби» наверх, к старому кораблю-ковчегу, отягощённые виной и тревогой. В деде — жуткое возбуждение, нечто, что он явно признаёт жутким, даже пока оно наэлектризовывает его. Нечто запретное, что он всё равно намерен совершить.

Экспедиция случается в середине зимы. Не лучшее время для странствий, спору нет, но лето — это когда работы больше всего, а сезон гроз был бы и того хуже. У них ещё довольно снаряжения с «Энкиду» — пальто и сапоги, что сами терморегулируются, переносные плитки, обогреватели и лампы, вся эта драгоценная, сберегаемая техника, которую всё труднее и труднее чинить. А новое снаряжение, что они делают в литейных и мастерских Олфа, вполне пригодно. Прочнее, менее зависимо от редких элементов, надёжного источника которых у них нет. Инженер время от времени ходил в старательские вылазки, но пока Имир отказывался выдавать какие-либо удобные залежи церия, неодима и им подобных. Они ограничены тем, что было добыто с «Энкиду», а эта конкретная жила уже не так легко досягаема. И вот Лифф глядит в будущее, где дети её собственных детей будут знать лишь технику попроще — биотопливные двигатели внутреннего сгорания или даже телеги, влекомые большими хрюкающими тягловыми свиньями, которых Гембел вывел из их мясной породы. Солнечная энергия, энергия волн, возобновляемое, многоразовое — потому что они попросту не в состоянии поддерживать ту жизнь, к которой привыкли. Тяжкий труд, но — это уже говорят её родители — благодарный. Хорошо прожитая жизнь, на службе разрастанию их общины здесь, на Имире. Когда-нибудь, без сомнения, они вернут себе те высоты изощрённости. Они сохранят древние руководства и записи, «Дольки-Обучалки» и прочие инструменты. Или же, когда они больше не смогут ни запитать, ни проиграть, ни починить эти носители, они перенесут самые насущные мысли и знания на формат попроще, лучше подходящий их более простой жизни. Олф уже толкует о печатных станках и бумажных фабриках. Это не будет варварством, твердят себе все. Прочные, деревенские, честные жизни. Что в этом дурного? Они не забудут, кто они и откуда пришли.

Лифф видит, что дед Холт всем этим недоволен. Из всех взрослых, кого она знает, он один из немногих, кто не твердит ей и всем вокруг непрестанно, что всё в порядке, это та жизнь, что у нас есть, лучше, чем быть мёртвым на Земле. Что надо предвкушать возведение следующего нового здания, первый спиленный на брус ствол, урожай следующего года, что будет чуть-чуть получше нынешнего. Потому что жизнь на Имире трудна, но они растят колонию и всё время улучшают условия. Гембел, Олф и команды подмастерьев, что они обучают, — все впряжены вместе и тянут Приземление в более радужное будущее шаг за шагом, сезон за сезоном. Холт стар, а Лифф достаточно взрослая, чтобы понять, что он боится не дожить до той мнимой точки в будущем, когда всё станет настолько лучше, чтобы он остался этим доволен. Она понимает, что дело в том, что за каждый шаг, что делает вперёд колония, это «лучше» тоже отступает на шаг, так что оно вечно на одном и том же недостижимом расстоянии. Холт знает, что, если он собирается увидеть это «лучше», ему нужно пуститься бегом.

Она слышала, как он спорил с бабушкой Эси, когда бывала у них дома в центре Приземления. Когда ей не полагалось слышать. Яростные, желчные перепалки между ними, потому что просто осесть и жить с женщиной, на которой он женился, ему было мало. Будто в его жизни был кто-то ещё, о ком он не мог перестать думать.

Затем дед Холт неожиданно объявляется в новом доме, том, что они возвели на краю холмов. Лифф даже не поняла, что это будет их ферма, пока родители не велели ей сложить свои немногие пожитки в сумку и не отвезли туда. Они хотят выбраться из-под тени Основателей, думает она. А фермы — это то, на что Приземление опирается. Совет старается вытолкнуть как можно больше народу в это вечно расширяющееся кольцо подворий, каждое из которых — свой маленький феод превосходной земли, выхваченной из той странной, лишайно-корявой пустоши, что составляет бо́льшую часть Имира. Теперь дом построен, пока лишь один этаж из скреплённых крупнозернистых блоков, но отец уже толкует о том, как они получат первоочередное право на