Дети Памяти - Адриан Чайковски

брус, и проектирует второй этаж с бо́льшим простором для всех. Они возведут и амбар, и заведут какую-нибудь скотину, и кукуруза пойдёт вот сюда, а фасоль сюда, и разве Лифф не в восторге? И она в восторге, честное слово. Его воодушевление заразительно. Довольно скоро они станут так успешны, что придётся зазвать ещё людей из города в помощь, может, кого-то из маминой родни…

— Вам бы перебраться сюда и жить с нами, капитан, — предлагал он не раз. Он обращается со своим тестем, Великим Старцем Имира, с осторожным почтением. Холт обыкновенно лишь неопределённо кивает, но Лифф знает, что у него свои планы.

И вот теперь он прибыл на одном из автомобилей поменьше вместе с Халеной Гарм и спрашивает, нельзя ли им переночевать. За закрытыми дверями идёт долгое обсуждение, но Лифф к этому времени уже хорошая подслушивальщица и понимает, что Холт не объясняет, куда направляется, а Гарм не говорит вообще ничего. Её родители — когда их оставляют перешёптываться наедине — тревожатся, что старик не в своём уме.

Но она помнит тот разговор, что был у них в ту ночь, после того как выпустили рыбу, — и она понимает.

Ночь мягкая, для зимы. Плотный облачный покров скрывает и луну, и её собственную кружащую луну, и стремительный росчерк «Энкиду». У них есть что-то вроде веранды — то есть просто расчищенное место за домом, глядящее на холмы, — и они сидят на паре лишних блоков, оставшихся с постройки дома. Лифф полагается быть в постели, но, если капитан Холт хочет поговорить с внучкой, кто ему скажет нет?

— Ты ещё достаточно юна для историй? — спрашивает он её. У него пластиковый стакан печатного пива, что откупорил отец Лифф, и это не первый. Гарм уже отправилась спать. Их только двое.

Лифф в том возрасте, когда родители намекают, что, может, она уже слишком взрослая для историй, но бабушка Эси очень неравнодушна к Культуре Старой Земли, а целое обескураживающее сонмище историй — часть этого, и многие из них предназначены детям.

— Я расскажу тебе историю, — говорит Холт, и она немедленно понимает, что это единственный способ, каким он может это сказать. Потому что это одна из тех вещей, что говорятся лишь за закрытыми дверями, — может, о них толкуют лишь между Основателями. Тайное, запретное знание, которое нужно закодировать в условности детской сказки, прежде чем выпустить его в мир.

— Там, снаружи, кто-то есть, — говорит он ей, глядя на холмы с их растущим пушком нарождающегося леса. Он имеет в виду не того, кто там сейчас, наблюдает за ними, — или, если и так, то не только это. Он имеет в виду не то, что кто-то с одной из ферм потерял свинью и рыщет вокруг с фонариком. Он имеет в виду некое кто, которое одновременно и некое что. Силу, первозданную и непостижимую.

— Женщина? — спрашивает Лифф, и Холт удивлённо хмыкает.

— Не совсем. — А затем: — Может быть. При том, как твоя бабушка на этом настаивает, оно с тем же успехом может ею и быть. Ну, пусть будет так. Женщина, там, в холмах. Не из наших. Чужачка. Единственная чужачка на Имире прямо сейчас.

Лифф вздрагивает. Внутри головы она чувствует, как что-то кристаллизуется — из бесформенной сущности в человеческую, женскую форму. Суровая старуха, живущая там, куда никто не ходит. Эти истории она знает.

— Мы слышали её голос ещё до того, как прибыли сюда, — тихо говорит Холт. — Но когда мы спустились, мы так с ней и не встретились. Мы были слишком заняты, чтобы искать. Всегда было слишком много дел. Тебе не понять, как оно было в те ранние годы. Что ни день — новая беда. Ты выматывался в тот же миг, как кончался день, глотал препараты, чтобы вырубиться, и всё ради того, чтобы встать три часа спустя и начать круг заново. Никогда не думал, что станет хоть чуточку лучше. Что ни день — планета или техника пытались тебя убить. — Голос у него дрожит. — Теперь лучше. Мы сделали лучше. Мы победили. Теперь всё устойчиво, и людей достаточно. Эси, Гембел и Олф будут поддерживать всё в ходу, пока я не вернусь.

— Ты же только вернулся, — сетует Лифф. — И Олф говорил… — думая обо всей той недоверчивой брани инженера, о том, в каком состоянии был челнок, которую он не подозревал, что она подслушивает.

— Я не на «Энкиду» собираюсь. Не в ближайшее время, — а затем: — Больше не собираюсь. — По нему пробегает судорога сожаления о корабле, и она как-то знала, ощутила эту окончательность ещё когда «Уршанаби» коснулся земли. Не столько оценку его пригодности к ремонту, сколько чувство истории. — А вот если дела и станут лучше… если наши жизни и сделаются легче, то придёт это не оттуда, наверху, — больше нет. Но она там, снаружи, ждёт. И кто знает, на что она способна? — Он усмехается. — Чёрт, девочка, ты и вправду заставила меня теперь думать об этой штуке как о женщине.

— Живёт там, в холмах, — говорит Лифф, примеряя эту мысль в уме.

— Да.

— В пещере.

— Если они там есть.

— И она колдует.

— Может быть. — Пальто деда наброшено на плечи — длинная вещь для холодной погоды, взятая с кружащего наверху корабля, в цветах командной группы. В её памяти оно такая же часть его, как борода и морщинки у глаз.

— Зачем? — шепчет она.

— Хм?

— В историях никогда не кончается добром, если идёшь повидать ведьму. — Но это, конечно, не совсем так. Для старика — уж точно никогда не кончается добром. А вот юная девочка, если она достаточно находчива, может обхитрить ведьму или произвести на неё впечатление прилежанием, добротой и честностью, и тогда, быть может, оно кончится добром. Иногда ведьму нужно одолеть, а иногда её нужно лишь заставить нехотя восхититься. Но не может же она сказать деду: нет, пусти меня вместо себя.

— Потому что, если ведьма есть, — медленно говорит Холт, будто нащупывая свои резоны сам для себя, — и если она — ведьма, тогда, может статься, есть и волшебство.

— Волшебства не бывает, — тут же говорит Лифф, хотя не столь поспешно сказала бы то же о ведьмах, которые кажутся ей чем-то средним между реальным и вымышленным, одна нога в каждом мире.

— Но если бы оно было… Потому что там, снаружи, что-то — кто-то — есть. Голос, что мы слышали, а теперь не слышим. Но он говорил. Она говорила. — Он ставит опустевший стакан и сидит, сжав узловатые руки в кулаки на коленях. —