Воевода - Владимир Сергеевич Василенко

В сердечнике вдруг обеспокоенно заворочалась Албыс. Она вообще всю дорогу сюда сидела, съёжившись, словно напуганный кот, и наружу не показывалась. Но в сознании всплыл её голос.

«Осторожнее, Пересмешник!».

Я уже и сам почуял неладное, а Кречет рядом и вовсе встрепенулся так, словно ему подзатыльник отвесили.

— Это ещё что за громадина? Мамонт, что ли? Как он подкрасться-то смог?

Ну, с размерами-то он угадал. Даже, пожалуй, преуменьшил. Но в остальном — полный промах.

По другую сторону прохода между скалами продолжались такие же густые заросли — сплошная стена из древесных стволов и переплетенных между собой ветвей. И никто оттуда не приближался — просто само это нагромождение зашевелилось, часть его отделилась от основного массива. Кряжистая горбатая фигура, сплетенная из кривых древесных стволов, отдалённо напоминала человеческую — двуногая, со свисающими почти до земли ручищами — шагнула вперёд. Высотой чудовище было метра четыре, а за счет длинных наростов на горбе, похожих не то на рога, не то на высохшие деревца, казалось ещё выше. Голова располагалась ниже уровня плеч — будто росла откуда-то из груди. Впрочем, голова тоже условная — вытянутая, с длинными наростами мха, напоминающими бороду, со светящимися глазищами размером с суповую чашку.

Подобных созданий называют по-разному. Боровик. Леший. Яг-Морт. Одного такого мне удалось завалить возле Самуси. Думаю, справлюсь и в этот раз, если понадобится.

Но, ей-богу, лучше бы обойтись без этого!

Я вздрогнул, вдруг заметив рядом с великаном, у самых его ног, несколько человеческих фигур. Этих-то мы как не заметили?

Шаманы. Одежда более-менее привычная для этих мест — длинные меховые кухлянки, толстые штаны, высокие, до самых колен, унты. Но украшенные поверх меха сложными ожерельями из костяных и деревянных пластин, даже на капюшонах нашиты венки из переплетённых веток. Особенно выделяется среди остальных старик в одеждах из серо-белого меха — высокий, худой, опирающийся на кривой посох из белой, как кость, древесины. Посох, кажется, сделали из первой попавшейся коряги, которой даже не пытались придать какую-то форму, но внешнее впечатление было обманчиво — магическим зрением я сразу разглядел спрятанный внутри мощный конструкт из эдры. Сам старик был слепым — глаза его застилали такие плотные бельма, что вряд ли он что-то сквозь них видел. Впрочем, двигался он при этом удивительно уверенно.

— Мы пришли с миром! — первым опомнился Кречет и выступил чуть вперёд, поднимая руки перед собой.

Главный шаман не удостоил его даже взглядом. Зато остальные загалдели, грозно потрясая кулаками и указывая на Шестипалого. Смысл фраз был мне непонятен, но общее настроение считывалось однозначно. Кажется, если бы не наше присутствие — вся эта группа набросилась бы на несчастного пьянчугу и отдубасила посохами.

Улыс, прячась за меня, робко ответил — тоже на чулымском, но вызвал лишь новый шквал возмущения. Я, подняв руки перед собой, шагнул вперёд и попробовал разрядить обстановку.

— Почтенные! Мы приносим извинения, что нарушили границы вашей священной земли. Но у нас не было выбора.

Чулымцы притихли немного, но продолжали смотреть враждебно.

— Что же касается этого человека… — продолжил я. — То он наш проводник, и находится под нашей защитой.

Снова взрыв гневных возгласов. Особенно раздражён был старик с длинными вислыми усами, стоящий справа от главаря. Он даже вперёд вырвался, сжимая кулаки, а ругательства чередовал с плевками в нашу сторону. Не очень-то подобающее поведение для, так сказать, служителя священного культа.

Спокойно вёл себя лишь шаман в светлом, стоящий посередине. И когда он поднял свободную руку, разом затихли и остальные. Повисла почти полная тишина, нарушаемая лишь поскрипыванием ветвей и странноватым не то хрипом, не то гулом, исходящим от боровика, стоящего за спинами шаманов.

Заговорил старик по-русски, причём очень чисто, без малейшего акцента. Голос тоже оказался неожиданно сильным, глубоким.

— Два русских батыра. Дочь Ветра. И презренный куулган. Какие силы свели вас вместе?

— Опасность, — ответил я, невольно перенимая его манеру. — Большое зло пришло с востока. Стылые. Они осадили Тегульдетский острог. Да и к вам подобрались, как я вижу. Я — князь Василевский. И мы прибыли сюда, чтобы избавиться от этой напасти. Мы хотим помочь.

— Я — Ак-Тамыр, Белый корень. Говорящий с Матерью-Берёзой. И мы, тамыр-чи, никого не звали на помощь. Стылые не прорвутся в Ин-Хазыр. Мать не пропустит их…

— А если они прорвутся силой? — добавил я и тут же осёкся, потому что понял, что перебил старика.

Тот помолчал, глядя куда-то сквозь меня своими слепыми глазами. Остальные тоже притихли, поглядывая на главного.

— Пришло большое зло, — наконец, кивнул он. — В этом ты прав, батыр Василевский. И все мы должны встать, как один, чтобы остановить его. Матерь укроет вас под своей кроной, раз уж вы пришли за её защитой.

Я открыл было рот, чтобы возразить, что мы не за защитой пришли, а скорее наоборот — помочь им отбиться. Но на этот раз вовремя захлопнул варежку. Ещё и Карагай незаметно, но крепко взяла меня за локоть, явно пытаясь предостеречь. Я обернулся к ней и коротко кивнул.

— Но прежде… — продолжил старик. — Вы все должны предстать перед Матерью. Она и решит вашу судьбу. Сдайте оружие. И следуйте за нами.

Мы переглянулись, и Карагай тихо, сквозь зубы, проговорила:

— Лучше повиноваться. Они не будут вас слушать, пока Мать вас не признает.

Словно подавая пример, она разоружилась первой — сняла с плеча лук, колчан, короткое копьё, выложила прямо на снег ножи. Тамыр-чи поглядывали на неё, как мне показалось, без враждебности, даже с некоторым уважением. Один из шаманов, заворачивая оружие в лоскут кожи, даже что-то сказал ей по-чулымски, и та в ответ кивнула.

Кречет, ворча себе под нос, тоже сбрасывал под ноги свой нешуточный арсенал — начал с карабина и двух револьверов, потом в ход пошли три ножа, топорик, даже несколько ручных гранат. Обернувшись на оцепеневшего Шестипалого, забрал и у того нож, висевший на видном месте на поясе.

— Ну хоть связывать нас вроде не собираются. Уже хорошо, — пожал он плечами.

— Рад, что твой оптимизм всё ещё при тебе, — отозвался я.

Сам я аккуратно положил на снег фамильный револьвер, заряженный пулями с синь-камнем, и Чёрный шип. Другого оружия у меня не было, да мне оно и ни к чему. Но даже это отдавать не хотелось — прежде всего потому, что обе вещи были очень памятными. Словно