Олимпиада - Алим Онербекович Тыналин

class="p1">— Ты второй раз мне это говоришь, — сказал он, понизив голос, хотя рядом никого не было. — Ты уже подходил с похожими разговорами. О чем ты вообще толкуешь, на что намекаешь?

— Просто так. Предчувствие.

— Предчувствие, — повторил он с легкой издевкой в голосе, снова принимаясь сгибать клинок, разговор его больше не занимал. — У меня это оружие пятый год, проверено на союзном уровне десятки раз. Ты третий сезон в спорте, а я третью Олимпиаду закрываю. Поучи меня еще.

— Я не учу. Предупреждаю.

— Ты о себе позаботься, — он щелкнул застежкой чехла, убрал шпагу внутрь. — У тебя сегодня личный зачет, три боя впереди. Займись своим делом, третий номер, это тебе сейчас нужнее предупреждений.

Он развернулся и пошел к выходу из раздевалки, не оглядываясь, чехол на плече покачивался в такт шагам.

Разминка прошла в общем зале, перед началом официальной программы. Восемь дорожек заполнились разными сборными одновременно, гул голосов на десятке языков, лязг клинков о стойки, судьи в белых рубашках проверяли аппараты электрофиксации на каждой позиции.

Первый бой личного зачета у меня выпал против шведа, невысокого, рыжеволосого, с открытым, почти мальчишеским лицом под маской. Клинок он держал непривычно высоко.

Острие смотрело в потолок больше, чем полагалось по классической стойке. С первых секунд стало ясно, что этот противник любит атаковать сверху, широким, размашистым движением, надеясь пробить защиту массой удара, а не точностью расчета.

Судья поднял руку.

— На дорожке готовы? Бой.

Швед пошел с места в карьер, длинным выпадом. Клинок описал короткую дугу сверху вниз, будто рубящий удар из другого века, из тех времен, когда шпага еще спорила с саблей за право называться оружием чести.

Я отступил на полшага, взял клинок в защиту, отвел острие в сторону мягким, скользящим движением, без резкости, экономя силу для ответа. Швед не ожидал такой мягкости.

Клинок его прошел мимо, потерял направление на долю секунды, в это время рапира легла в прямую линию через опустевшую защиту, коснулась груди.

— Туше.

Второй укол дался мне так же, третий тоже. Швед раз за разом пытался пробить защиту сверху, будто дровосек, рубящий одно и то же дерево одним и тем же ударом, ожидая, что дерево рано или поздно поддастся.

Не поддалось. Бой закончился со счетом пять на три, три укола шведу достались из-за его же собственной неуклюжей попытке сменить тактику в последний момент, слишком поздно и нерешительно.

Второй бой начался через двадцать минут, против бразильца, темпераментного, невысокого, с южным темпераментом, выплескивавшимся в каждом движении. Тот приплясывал на дорожке перед началом, будто разогревался под музыку, слышную только ему одному.

С первым же сигналом судьи рванулся вперед сериями коротких, лихорадочных атак, одна за другой, без пауз и разведки, надеясь взять скоростью, а не расчетом.

Я отступил на полшага, изучая ритм, не отвечая сразу, давая противнику выплеснуть первый запал. На четвертой атаке, когда бразилец слишком широко раскрылся на финте, я вложился в контратаку в темп.

Короткую, прямую контратаку, без лишнего движения запястья. Клинок дошел до цели раньше, чем противник успел вернуть оружие в защитную позицию.

Пять на один. Бразилец после боя стянул маску, встряхнул мокрыми от пота волосами, развел руками в жесте не то досады, не то восхищения, что-то произнес на португальском. Я его не понял, но интонация была беззлобная, почти уважительная.

Я подошел к скамье у бортика, где Тишин отмечал результаты в блокноте, коротко, без комментариев, кивал после каждой победы и переходил к следующей строке протокола.

Через два зала, на дорожках, отведенных под командный турнир, шел параллельный счет. Онищенко бился с кем-то из хозяев соревнований, канадцем.

Судя по форме, выигрывал уверенно, лампочка на его стороне вспыхивала снова и снова. Судья объявлял счет ровным голосом через каждые несколько минут.

Я не подходил ближе, не смотрел, только слышал издалека знакомый ритм судейских объявлений. Туше, счет, снова туше, будто где-то за спиной шел отдельный, самостоятельный поток времени, к которому не хотелось прислушиваться и не получалось отвернуться до конца.

Третий бой личного зачета назначили через сорок минут перерыва. Я сел на скамью, снял маску, вытер лицо полотенцем, поданным Ледневым, закончившим свой бой на соседней дорожке минутой раньше.

— Твой швед слабоват на защите, — сказал Леднев, садясь рядом. — А бразилец горячий, но техники нет, одни эмоции. Дальше пойдут сложнее, венгры и поляки сильны в личном зачете.

Я кивнул, не ответил сразу. Леднев вытирал лицо своим полотенцем, движения у него были резче обычного, дерганые, не в его привычной размеренной манере. Взгляд то и дело уходил в сторону дальних дорожек, туда, где продолжался командный турнир.

— Ты чего? — спросил он, заметив, что я тоже смотрю туда.

— Ничего, — Я мотнул головой, будто отгоняя муху. — Просто третий бой у Онищенко сегодня против англичанина. Тот в прошлом году протестовал на чемпионате мира, говорил, что укол не прошел, а лампочка загорелась. Судьи тогда не разобрались до конца, оставили как есть. Неприятный случай был, весь зал гудел.

— И что?

— Ничего, — повторил я, комкая полотенце в руках. — Просто вспомнилось. Не люблю такие истории, будто камень в ботинке, вроде мелочь, а идти неудобно.

Леднев поднялся со скамьи, пошел к судейскому столику уточнить время следующего боя. Я бросил полотенце на скамью рядом.

Посмотрел ему вслед, потом снова в сторону дальних дорожек, где продолжался ровный, безостановочный ритм судейских объявлений с позиции Онищенко. Туше и снова туше, будто отсчитывали время, которое с каждой минутой утекало к одной, известной заранее точке.

Третий бой личного зачета выпал мне против невысокого, коренастого поляка, с короткой стрижкой и цепким, внимательным взглядом человека, привыкшего разбирать противника на составные части еще до первого укола.

Схватка прошла стабильно, без легкости первых двух боев, три на два, с трудом, каждый укол дался через долгую, вязкую разведку и яростный обмен ложными выпадами, ни на секунду не позволявшую расслабить кисть.

После боя я снял маску, отошел к скамье, но не сел. Стоял, глядя через весь зал туда, где не затихал гул с дальних дорожек командного турнира.

Счет там шел уже не так ровно, как раньше. Голос судьи, объявлявшего результаты, зазвучал иначе, с паузами, будто человек за судейским столиком стал взвешивать каждое слово перед тем, как произнести его вслух.

Тишин прошел мимо со своим блокнотом, остановился на секунду, прислушался к далекому гулу, потом двинулся дальше, к