Олимпиада - Алим Онербекович Тыналин

Леднев вернулся, сел на скамью рядом, теперь уже не притворяясь спокойным. Пальцы правой руки постукивали по колену коротким, нервным ритмом, не в такт, просто чтобы занять себя движением.

— Что там? — спросил он, кивая в сторону дальних дорожек.

— Не знаю. Судя по голосу судьи что-то не так, — я не отрывал взгляда от того угла зала. — Раньше объявлял быстро, ровно, а сейчас тянет.

С дальней дорожки донесся звук, не похожий на обычный ход боя, не лязг клинков, не голос судьи, а какой-то общий, слитный гул множества голосов сразу, будто разом заговорила половина зала.

Я обернулся на этот звук вместе со всеми, кто сидел на скамьях у бортика. По дальней дорожке к судейскому столику шел человек в форме организаторов турнира, что-то держал в вытянутой руке, показывал двум судьям, склонившимся над предметом с одинаковым, застывшим выражением лиц.

С моего места не разглядеть, что именно тот держал, слишком далеко, много людей между скамьей и дальней дорожкой. По тому, как замерли судьи, как один из них медленно кивнул, а второй прижал ладонь ко рту, будто сдерживая слово, готовое вырваться раньше времени, стало ясно, что происходящее там не имеет отношения к обычному ходу турнира.

Леднев поднялся со скамьи, сделал два шага в сторону дальних дорожек, остановился, будто не решаясь подойти ближе без разрешения.

— Не отходи от дорожки, — донесся голос Тишина сзади. Резкий, короткий приказ, не допускающий обсуждения.

Леднев вернулся, сел обратно, но уже не постукивал пальцами, а сжал кулак и держал его неподвижно на колене, костяшки аж побелели от напряжения.

Гул в зале нарастал волнами, от дальней дорожки расходился кругами, задевая соседние площадки, где бои еще продолжались, но участники начинали сбиваться, отвлекаться, коситься в сторону источника непонятного волнения. Судья на четвертой дорожке остановил свой бой, поднял руку, что-то сказал спортсменам, показывая на дальний угол зала.

Скопление людей вокруг судейского столика становилось все плотнее и выше судя по числу голов, поднимавшихся над общей массой.

Один из организаторов быстрым шагом прошел через зал к главному судейскому пункту у входа, неся что-то в руках, завернутое в полотенце. Он держал этот сверток перед собой с осторожностью, он ведь нес вещественное доказательство, а не спортивный инвентарь.

Я не мог разглядеть лица людей у дальней дорожки, слишком далеко. Там уже успела собраться плотная толпа зрителей и судей.

По общему движению толпы, по тому, как расступались одни и напирали другие, стало ясно, что в центре этого сгустившегося внимания стоит один-единственный человек, не двигаясь с места, будто прирос к дорожке.

Тишин прошел обратно от судейского столика личного зачета. Лицо его застыло в неподвижной, ничего не выражающей маске, он такую держал всегда, когда происходящее требовало полного самообладания, а не эмоций.

— Разминка перед четвертым боем через десять минут, — сказал он, не глядя ни на кого конкретно, голос ровный, будто в двадцати метрах от скамьи не происходило ничего необычного. — Готовься.

Но сам не двинулся с места, остался стоять рядом, глядя в ту же сторону, куда были обращены сейчас взгляды доброй половины зала. Там где над головами толпы у дальней дорожки поднялась рука одного из главных судей турнира с зажатым в кулаке предметом.

Слишком мелким предметом, чтобы разглядеть его с такого расстояния, но достаточно весомым, судя по тишине, вдруг накрывшей весь этот угол зала, чтобы решить исход не одного боя, а чего-то гораздо большего.

Главный судья турнира поднялся на небольшое возвышение у центрального прохода, там, где обычно объявляли только счет и порядок дорожек, поднял руку, требуя тишины. Гул стих не сразу, прокатился по залу еще одной волной, потом начал оседать, притихать, пока не остался только звук вентиляции под потолком да редкое покашливание где-то на дальних рядах.

Судья заговорил по-английски, коротко, отрывисто, переводчица рядом с советской скамьей повторяла вполголоса, чуть отставая, будто сама не успевала осмыслить произносимое прежде, чем перевести его.

— Судейская коллегия объявляет о нарушении правил в ходе боя на дорожке шесть, командный турнир, — переводчица говорила ровно, но пальцы, сжимающие блокнот, побелели так же, как недавно костяшки у Леднева. — При осмотре оружия одного из участников обнаружено постороннее устройство, влияющее на работу электрофиксации.

По залу снова прошел гул, ниже прежнего, сдержаннее, тот особый звук, каким публика встречает не сенсацию, а подтверждение того, что уже витало в воздухе последние минуты.

— Устройство позволяло замыкать электрическую цепь аппарата без реального касания клинком, — продолжала переводчица, — что фиксировалось судейской машиной как засчитанный укол.

Тишин стоял неподвижно, сжав блокнот в опущенной руке. Взгляд устремлен куда-то поверх голов, в сторону дальней дорожки, где уже было пусто. Только двое судей в форме организаторов складывали что-то в металлический футляр, закрыли крышку защелкнули замок.

— Спортсмен дисквалифицирован пожизненно от участия в соревнованиях под эгидой Международной федерации современного пятиборья, — закончила переводчица, голос сорвался на последнем слове, будто фраза далась ей физически тяжело, как долгий подъем в гору. — Результаты команды по данной дисциплине аннулируются полностью.

Тишина после этих слов длилась несколько секунд, потом снова взорвалась гулом, но теперь другим, множественным, отдельными очагами разговоров, вспыхивавшими то тут, то там по всему залу, на разных языках. Каждая делегация обсуждала произошедшее по-своему, но общий тон угадывался без перевода. Смесь потрясения и того особого возбуждения, с каким люди обсуждают чужую катастрофу, случившуюся у них на глазах.

Леднев сидел неподвижно, глядя в пол между ботинками, костяшки на сжатом кулаке так и не разжались. Он не произнес ни слова, только дышал тяжело, через нос, коротко, будто после долгого бега.

Тишин наконец пошевелился, закрыл блокнот и убрал под мышку. Обернулся к скамье.

— Собираемся. Возвращаемся в раздевалку.

Голос спокойный, без надрыва, но я почувствовал усилие, которое он предпринял, чтобы сдержать себя. Не позволяя лицу дрогнуть перед всей делегацией, журналистами, уже подбегающими к судейскому столику плотной группой с блокнотами и камерами наперевес.

В раздевалке было тихо, непривычно тихо после гула основного зала. Мы переодевались молча, каждый у своего шкафчика.

Слышался только звук расстегиваемых пуговиц, шорох снимаемой формы, больше ничего.

Шкафчик Онищенко стоял открытым, пустым, чехол с личной шпагой исчез. Наверное, изъят вместе с прочим снаряжением для дальнейшего разбирательства.

На дверце шкафчика осталась только забытая карточка с фамилией, приклеенная утром администратором делегации к жестяной табличке.

Тишин остановился у этого шкафчика на секунду дольше, чем требовалось, потом захлопнул