Олимпиада - Алим Онербекович Тыналин

— Личный зачет продолжается по расписанию, — сказал он, не оборачиваясь ни к кому конкретно. — Четвертый бой через двадцать минут. Кто на дорожке, тот выходит и работает, как договаривались. Остальное сейчас не в нашей власти.

Леднев поднял голову, посмотрел на Тишина долгим, тяжелым взглядом.

— Аркадий Павлович, а команда?

— Команды больше нет, — сказал Тишин коротко, без всякой попытки смягчить сказанное. — По регламенту результаты по фехтованию аннулированы для всей тройки. Общий командный зачет мы больше не оспариваем. Личное первенство остается, только оно теперь имеет значение.

Он вышел из раздевалки, не дожидаясь ответа, оставив дверь приоткрытой. Из зала доносился по-прежнему приглушенный, но не утихающий гул.

Леднев остался сидеть на скамье, глядя на закрытый шкафчик напротив, на забытую карточку с фамилией, приклеенную к жестяной табличке.

— Три года готовились командой, — сказал он, ни к кому не обращаясь, голос глухой, будто шел откуда-то издалека. — Три года.

Я не ответил, застегивая форму для четвертого боя и чувствуя, как под пальцами дрожат непослушные пуговицы, застегивающиеся дольше обычного.

Через двадцать минут я вышел на дорожку против венгра, четвертого противника личного зачета, а Леднев все еще сидел на скамье и только потом заставил себя подняться.

Глава 23

Продолжение

Венгр на дорожке оказался высоким, худощавым, с длинными руками, дававшими преимущество в дистанции, какого не было ни у шведа, ни у бразильца, ни у поляка. Держал клинок низко, почти у пояса, экономным, скупым движением, характерным для школы, где учат не тратить силы на лишний жест.

Судья поднял руку.

— На дорожке готовы? Бой.

Венгр не пошел сразу, остался стоять, изучая дистанцию, будто прикидывал расстояние линейкой. Я отступил на полшага сам, проверяя, последует ли противник, но тот не сдвинулся с места, продолжая держать клинок на низкой линии, спокойно, без суеты.

Первую минуту мы оба кружили по дорожке короткими приставными шагами, не сближаясь, обмениваясь редкими разведочными касаниями клинков, будто прощупывали друг друга через сталь, не глазами.

На исходе минуты венгр наконец пошел вперед, длинным, растянутым выпадом, использующим все преимущество своей руки, острие метило в плечо, туда, куда добраться коротким клинком было почти невозможно без встречного движения корпуса.

Я не стал ждать полного развития атаки, шагнул вбок, разрывая линию, острие прошло мимо в пустоту, в момент, когда венгр еще возвращал оружие в защитную позицию, довел собственный клинок коротким, экономным уколом в открывшийся бок.

— Туше.

Судья поднял счетчик на аппарате, единица легла на табло рядом с фамилией.

Второй укол дался тяжелее. Венгр перестроился, начал работать короче, ближе, стараясь лишить преимущества в дистанции, которое минуту назад сработало против него самого. Атаковал сериями, два-три быстрых движения подряд, каждое следующее развивая из предыдущего, не давая опомниться между ними.

Я отступал, держа клинок в защите, чувствуя, как каждая новая серия все ближе подбирается к цели. На третьей серии не поймал момент, когда венгр слишком глубоко вложился в финт, приоткрыв верхнюю линию. Коротким уколом снизу вверх достал его под самую маску, в основание шеи, где нагрудник не полностью прикрывал тело.

— Туше.

Два-ноль. Венгр отошел на исходную позицию, снял маску на секунду, вытер лоб предплечьем. Что-то сказал сам себе по-венгерски, коротко, зло, снова надел маску.

Третий обмен пошел иначе, венгр перестал полагаться на длину руки и серии. Перешел к финтам, коротким, обманным движениям кисти, надеясь сбить с толку расчетом, а не силой атаки.

Ложный выпад в грудь, перевод в бок, снова перевод, теперь в бедро.

Клинок я держал спокойно, следил не за острием, а за плечом противника, за тем едва заметным движением, которое всегда предшествует настоящей атаке, отличая ее от обманной. Как учил еще Лев Борисович много лет назад в зале ДЮСШ.

Плечо дрогнуло на третьем переводе, чуть раньше, чем должно было при обычном финте, и это опережение выдало настоящее намерение.

Я встретил его прямым уколом в грудь, коротким, без замаха. Тем самым приемом, которым когда-то меня поразил Барышев, а потом сам применил против Котельникова в Кузнецке, много боев назад.

— Туше.

Три-ноль. Венгр покачал головой, отошел к скамье своего тренера. Тот что-то ему сказал коротко, показывая рукой на низкую стойку соперника, видимо, объясняя, где именно происходит потеря инициативы.

Четвертый укол венгр отыграл, изменив тактику полностью. Пошел на сближение резко, без разведки, лишая времени на анализ.

Атака вышла быстрой, почти безрассудной, клинок мелькнул слишком стремительно для полноценной защиты, укол пришелся в предплечье.

— Туше противнику. Три-один.

Пятый обмен начался с паузы. Мы стояли неподвижно дольше обычного, венгр оценивал риск еще одной резкой атаки, помня, чем закончилась осторожная тактика в начале боя.

Я пошел первым, коротким шагом, обозначил атаку в открытую линию. Венгр среагировал классической защитой, отвел клинок в сторону, но ответ его вышел на долю секунды позже, чем требовалось.

В эту долю секунды я перевел острие в открывшуюся после защитного движения линию, коснулся груди прямым, почти незаметным движением кисти.

— Туше. Бой окончен. Четыре-один.

Я снял маску, пожал руку венгру, тот кивнул сдержанно, без досады, как кивают достойному противнику после честного поражения.

Пятый бой личного зачета в тот день выпал против француза, невысокого, юркого, с непредсказуемой манерой держать дистанцию, то сокращая ее резко, то отступая на длину, недоступную для короткой атаки. Прошел этот бой труднее прежних, три на два, каждый укол через долгую разведку, череду ложных сближений, но в итоге счет снова оказался в мою пользу.

К концу дня, когда результаты личного зачета по фехтованию свели в общий протокол, оказалось, что среди участников, продолживших выступление после случившегося утром, я показал одну из лучших сумм побед за день, четыре из пяти боев, уступив только польскому фехтовальщику в третьей встрече.

Тишин у выхода из зала просмотрел итоговый протокол, коротко кивнул. Не сказал ни слова похвалы, только сделал пометку в блокноте.

Повел команду, теперь уже неполную, к автобусу, ожидавшему у входа в здание университета, где вечерний свет уже начинал клониться к закату над крышами чужого города.

Автобус до олимпийской деревни шел в тишине. Обычно после дня соревнований в салоне звучали разговоры, кто-то разбирал протокол вслух, кто-то травил байки, снимая напряжение прошедшего дня. Сегодня никто не проронил ни слова с самого выезда от университетского корпуса.

За окном сгущались сумерки, зажигались фонари вдоль проспекта. Витрины магазинов светились желтым сквозь