Олимпиада - Алим Онербекович Тыналин

По клубу прошел глухой гул, шепот, передававшийся от ряда к ряду, «наш, наш пошел», кто-то из задних рядов, не разглядев толком экран, привстал на цыпочки, вытягивая шею.

Нина Петровна сидела неподвижно, но пальцы на коленях сжались крепче обычного, костяшки побелели.

— Второй дорожкой, — сказала соседка справа, тетя Паша, прищурившись на мелкий черно-белый экран. — Видишь, Петровна, второй заход у него.

— Вижу, — коротко ответила Нина Петровна, не отрывая взгляда от телевизора.

Прозвучал свисток, спортсмены сорвались в воду единым слитным движением.

— Старт дан, — продолжил комментатор. — Быстрее всех уходит американец Ниман на четвертой дорожке, за ним плотной группой чехословацкий спортсмен Барту и наш Громов.

— Куда ему сейчас обгонять американца, — заметил Степаныч, бригадир, сидевший рядом с матерью Громова с явным знанием дела. — Тут дистанция длинная, триста метров, не сотня привычная. На такой дистанции темп важнее рывка. Держится ровно, значит, силы бережет для конца.

— Первый поворот, — снова заговорил диктор. — И надо отметить, у советского спортсмена поворот выполнен просто отменно, кувырок без потери скорости, выход стрелой, тут чувствуется настоящая школа.

По клубу прокатился одобрительный гул, кто-то из задних рядов зааплодировал, хотя заплыв еще далеко не закончился.

— Чех поджимает, — заметила тетя Паша, вглядываясь в экран. — Смотри, Петровна, почти достал уже.

— На двухсотметровой отметке лидирует по-прежнему американец Ниман, — сообщил комментатор, — но разрыв, товарищи, начинает сокращаться. Наш Громов идет вторым, буквально на полкорпуса опережая чехословацкого спортсмена.

Нина Петровна не ответила на замечание тети Паши, только чуть подалась вперед на лавке, ближе к экрану, будто расстояние в несколько метров могло что-то изменить в исходе далекого, за тысячи километров происходящего заплыва.

По залу прошла новая волна шепота и разговоров вполголоса. Кто-то из мужиков у двери подался чуть вперед, забыв про недокуренную папиросу, тлеющую между пальцами.

— Ты гляди, как рукой-то работает, — сказал Степаныч негромко, обращаясь скорее к самому себе, чем к соседям. — Ровно, без суеты. Я на фронте пловцов повидал, разведчиков через реки переправляли, у тех тоже так было, кто экономит силы, тот до берега доходит, кто гонит сразу, тот на середине захлебывается.

Колька Рябов, стоявший у стены среди других молодых мужиков, тоже не отрывал взгляда от экрана, забыв о привычной развязности, с какой обычно держался на людях.

— Двести пятьдесят метров позади, — продолжал диктор, голос его слегка повысился, выдавая нарастающее напряжение самого репортажа. — Борьба здесь разворачивается исключительно упорная, товарищи, три спортсмена идут практически вровень, у американца минимальное преимущество, но наш Громов и чехословацкий пловец Барту буквально дышат ему в спину.

Рябов-старший, сидевший в первом ряду, обернулся к залу, повторяя для верности сказанное диктором, хотя все и без того слышали каждое слово из динамика.

— Вровень идут, — сказал он громко, для задних рядов. — Сейчас решаться дело будет.

Нина Петровна сидела прямо, руки сцеплены на коленях, лицо оставалось внешне спокойным, но по тому, как она задержала дыхание на несколько секунд, а потом медленно выдохнула, было видно, что спокойствие давалось ей сейчас тяжелее, чем когда-либо на глазах у всей деревни.

* * *

Последние пятьдесят метров дались мне тяжелее всего за всю дистанцию. Дыхание частило рвано, вдох на каждый гребок вместо привычного третьего, легкие тянули воздух жадно, будто его вдруг стало не хватать в самой воде.

Плечи наливались тяжестью, гребок терял ту легкость, с какой начинался в первой сотне. Я держал технику, не позволяя себе скатиться в судорожную, беспорядочную гребню, какой обычно заканчивают дистанцию неопытные пловцы на пределе сил.

Краем глаза, на развороте головы под вдох, я улавливал плеск Барту на соседней дорожке, не отстававшего ни на метр за все последние тридцать метров. Он работал тем же коротким, частым гребком, каким начинал заплыв.

Ниман на четвертой дорожке чувствовался дальше, через дорожку, его волна расходилась широко, но по звуку, по частоте всплесков, было ясно, что американец тоже начал сдавать, уже не был той машиной, что шла первую сотню метров с явным превосходством.

Тридцать метров до финиша. Я считал про себя гребки, тот самый счет, каким выравнивал дыхание еще на зональных против Голубева, только теперь считал не удары сердца, а собственные движения рук, входящих в воду одно за другим, ровно, без сбоя.

Двадцать метров. Барту рядом ускорился на долю темпа, его дорожка вспенилась чаще, будто он нашел в себе резерв на последний рывок. Я почувствовал это боковым зрением, не поворачивая головы, не сбивая собственный ритм.

Пятнадцать метров. Легкие горели, каждый вдох давался с усилием, будто воздух густел с каждым метром ближе к стенке.

Руки продолжали работать по накатанной траектории, не подчиняясь уже сознательному контролю, а чистой, наработанной годами памяти мышц.

Десять метров. Финишная стенка приближалась размытым, дрожащим от усталости взглядом пятном контрастной плитки. Барту слева держался вплотную, ни на полметра не отставая.

Пять метров. Последний вдох, последний гребок перед касанием, легкие требовали воздуха настойчивее прежнего, но останавливаться сейчас означало потерять все, что было наработано за предыдущие двести девяносто пять метров дистанции.

Три метра.

Один гребок до стенки.

* * *

Комментатор замолчал на секунду, ту самую секунду, что показалась залу дольше всей предыдущей дистанции, а потом голос его сорвался на неожиданно высокую, почти мальчишескую ноту, какой прежде за весь вечер не звучало.

— Есть касание! Финиш! И товарищи, первым касается стенки советский спортсмен Алексей Громов!

Клуб взорвался разом, будто внутри бревенчатых стен долго копилось что-то, ждавшее одного этого слова, чтобы вырваться наружу. Задние ряды, стоявшие у самой двери, закричали в один голос, кто-то из мужиков бросил на пол недокуренную папиросу, не заметив этого сам, и захлопал вместе со всеми.

— Наш! Наш первый! — закричал кто-то из молодежи, подпрыгивая на месте.

Диктор продолжал говорить, перекрывая нарастающий гул в зале, называл время, сравнивал с результатом американца, но слова его уже почти тонули в общем шуме, в возгласах, в топоте ног по дощатому полу клуба.

Степаныч, бригадир, поднялся со скамьи резким, несвойственным его обычной сдержанности движением, хлопнул в ладоши раз, другой, тяжело, громко, будто аплодировал не телевизору, а самому Громову, стоящему перед ним живьем.

— Вот тебе и деревенский, — сказал он громко, ни к кому конкретно не обращаясь, но так, чтобы услышал весь зал. — Я ж говорил, кто