Олимпиада - Алим Онербекович Тыналин

class="p1">Вечером накануне старта Дьюла долго сидел на кровати в олимпийской деревне, разминая давно зажившую, но все еще временами напоминающую о себе ноющей болью голень, повторял про себя раскладку дистанции, ту самую, что помогла ему на десятках стартов после травмы. Не рвать с первых метров, беречь ногу для второй половины круга, доверять телу, заново научившемуся бегать.

* * *

Проснулся я в шесть, в последний раз за эту программу перед подъемом по общему распорядку соревновательных дней. За окном номера уже светало, небо над Монреалем стояло чистое, без вчерашней дымки, что тянулась над городом после дождя, прошедшего ночью.

Леднев поднялся следом, сел на край кровати, потянулся, разминая плечи тем же движением, каким начинал каждое утро последние недели.

— Последний день, — сказал он, не глядя на меня, глядя в окно, туда, где над крышами соседних корпусов уже разгоралась полоска утренней зари. — Дальше только результаты подсчитатывать.

— Дальше только бежать, — ответил я, вставая, чувствуя в ногах ту особую, накопленную за пять дней турнира тяжесть, что не проходит за одну ночь сна.

Завтрак в столовой олимпийской деревни прошел быстро, без лишних разговоров. Каша, яйца, сок, тот же набор, что и во все предыдущие дни, привычный, не вызывающий сомнений организм.

Тишин подошел к столу с расписанием, зачитал коротко, автобус в восемь, стадион к девяти, разминка перед стартом с половины десятого, сам забег в одиннадцать.

Стадион, отведенный под финальную дисциплину пятиборья, стоял неподалеку от главного олимпийского комплекса, с гаревой дорожкой, размеченной свежей белой краской, и трибунами, заполняющимся постепенно, по мере приближения часа старта.

В раздевалке я переоделся в форму для бега, легкую, без лишних деталей, шиповки достал из чехла, где они хранились всю программу. Проверил каждый шип на плотность посадки, привычным движением, отработанным еще на пензенском стадионе «Локомотив» много лет назад.

Северин Аркадьевич в этот день тоже пришел на стадион, хотя дисциплина была не его. Встал у ограждения рядом с Тишиным, оба следили за протоколом, за расстановкой участников по забегам, за тем, как складывалась общая турнирная таблица перед последним видом программы.

— По сумме четырех видов ты идешь третьим, — сказал Тишин, подойдя ко мне у скамьи разминочной зоны. — Печак первый, отрыв у него солидный. Леднев второй, у тебя от него всего несколько очков разницы. Дальше плотная группа, венгр Ковач, ирландец Даффи, все в пределах одной хорошей секунды на дистанции.

— Что нужно по раскладке?

— Беги свой темп, — Тишин говорил ровно, без нажима. — Не гонись за лидерами с первых метров, дистанция длинная, полторы тысячи, там решает не рывок, а расчет. Печаку для итоговой победы хватит и среднего результата, ему высовываться незачем, он будет держать позицию, беречь запас. Тебе и Ледневу есть за что бороться, серебро и бронза еще не решены окончательно.

Разминка заняла полчаса, легкая трусца по внешней дорожке стадиона, растяжка, несколько коротких ускорений для разогрева мышц. Леднев разминался рядом, молча, сосредоточенно, изредка поглядывая на табло с составами забегов, вывешенное у судейского стола.

Даффи оказался неподалеку, в своей зеленой форме, разминался у противоположного края дорожки, коротко кивнул в мою сторону, когда пути пересеклись у поворота, не заговаривая, экономя дыхание перед стартом.

Венгра я увидел впервые вблизи только на построении, невысокого, жилистого, с внимательным, немного настороженным взглядом человека, привыкшего беречь силы до последнего решающего момента.

Судья-информатор объявил через громкоговоритель состав финального забега сильнейших, где оказались вместе Печак, Леднев, Ковач, Даффи и я, все пятеро, чьи фамилии определяли исход личного первенства.

Подошел к стартовой линии, встал на отведенное место, чувствуя под шиповками плотный, укатанный грунт гаревой дорожки. Стартер поднял пистолет, зал стадиона стих, только редкий гул трибун доносился издалека, приглушенный напряженным ожиданием момента, ради которого готовились пять последних дней.

* * *

Выстрел стартового пистолета разорвал тишину стадиона. Дьюла Ковач сорвался с места вместе с остальными четырьмя, стараясь не поддаться первому импульсу рвануть вперед на одном нерве, помня раскладку, повторенную накануне вечером на кровати в олимпийской деревне.

Печак ушел лидером с первых метров, длинным, размашистым шагом, тем самым уверенным накатом, каким шел всю дистанцию на предыдущих стартах сезона. Дьюла позволил ему уйти вперед, не бросаясь следом, зная по опыту, что поляку нет нужды рвать с места, ему хватит удержать умеренный темп до самого финиша, чтобы сохранить итоговое лидерство.

Рядом, чуть позади первого лидера, пристроился Леднев, держа дистанцию ровным, экономным бегом. Следом за ним, почти плечом к плечу, шли Дьюла, ирландец Даффи и советский резервист, чью фамилию Дьюла успел выучить за пять дней турнира так же твердо, как фамилии основных конкурентов.

Первый круг прошли плотной группой, четыреста метров позади, время по внутреннему ощущению Дьюлы легло в норму, ту самую, какую он вымерял месяцами восстановления после травмы, не форсируя, но и не отставая от общего темпа забега.

На втором круге группа начала расслаиваться. Печак сохранял позицию лидера, но не отрывался далеко, Леднев держался в трех метрах позади, а следом, борясь за третью позицию, шли трое, Дьюла, ирландец и Громов, обмениваясь местами почти на каждом повороте дорожки.

Дьюла почувствовал, как советский резервист начал прибавлять на выходе из второго поворота, короткими, но частыми шагами. Не длинным накатом, каким шел сам Дьюла, а иной манерой бега, компактной, экономной, будто рассчитанной на постепенное наращивание темпа, а не на изначальную мощь.

Он обошел его на полкорпуса на прямой перед третьим кругом, почувствовав легкое сопротивление рядом, дыхание соперника, участившееся ровно настолько, чтобы понять, что борьба за третью позицию только начинается всерьез.

Ирландец отстал на этом отрезке, потерял темп на неудачном шаге, сбившемся с ритма. Дьюла остался вдвоем в непосредственной борьбе с советским бегуном, идущим теперь плечом к плечу, не отступая ни на шаг назад.

На третьем круге, у отметки восемьсот метров, старая боль в голени напомнила о себе слабым, тянущим ощущением, не острой болью, а тем самым знакомым сигналом усталости, что появлялся всегда на этом участке дистанции, начиная с первого возвращения к бегу после долгих месяцев реабилитации.

Дьюла не сбавил темп, зная по опыту десятков контрольных тренировок, что это ощущение пройдет через сотню метров, если не поддаваться панике, не менять раскладку из-за старого, давно зажившего перелома, продолжающего напоминать о себе лишь тенью прежней травмы.

Громов рядом держал тот же темп, не отставая, но и не прибавляя резко, будто прощупывал соперника, экономя силы для более позднего рывка, той самой тактики, какую