Олимпиада - Алим Онербекович Тыналин

Рябов-старший, председатель, вскочил с первого ряда, обернулся к залу, замахал руками, призывая к тишине, хотя сам едва сдерживал широкую, довольную улыбку.

— Товарищи, товарищи, тихо! Диктор время говорит, послушаем!

Гул чуть стих, но не до конца, кто-то из задних рядов продолжал переговариваться возбужденным шепотом, передавая соседям подробности, которые сам толком не расслышал за общим шумом.

Колька Рябов у стены заулюлюкал в голос, забыв про всякую степенность, поднял кулак над головой, тряхнул им, будто сам только что закончил дистанцию.

Нина Петровна не вскочила, не закричала вместе с остальными. Сидела на прежнем месте, но плечи ее, все время остававшиеся напряженными, вдруг разом опустились, будто с них сняли тяжесть, которую она несла весь вечер, а с ней и весь этот долгий год после письма из облспорткомитета.

Тетя Паша, сидевшая рядом, схватила ее за руку обеими ладонями, затрясла.

— Петровна, слышишь, первый! Первый твой Леша!

— Слышу, — сказала Нина Петровна тихо, и голос ее впервые за весь вечер дрогнул, хотя лицо оставалось таким же спокойным, каким было всегда, с той лишь разницей, что теперь в глазах стояла явная, не скрываемая больше влага.

На экране показали крупным планом лицо Алексея, мокрое, тяжело дышащее, у бортика бассейна. Он снимал очки трясущейся от усталости рукой. Вокруг, на соседних дорожках, американец и чех тоже держались за поручни, восстанавливая дыхание после изнурительной борьбы.

Клуб продолжал гудеть еще долго после того, как диктор перешел к следующему сюжету программы, обсуждая увиденное, пересказывая друг другу подробности заплыва.

Будто каждый в отдельности хотел убедиться, что не ослышался, что земляк из Громовки и вправду только что первым коснулся финишной стенки на другом конце света.

Глава 25

А теперь бег

Дьюла Ковач родился в Дебрецене, во втором по величине городе Венгрии, в семье, где спорт не был ни традицией, ни мечтой, а скорее случайностью, проросшей из соседства с городским стадионом, куда мальчишкой он бегал смотреть на тренировки легкоатлетов через дыру в сетчатом заборе. Отец работал на местном заводе сельскохозяйственных машин, мать преподавала в школе математику, ни один из них не имел отношения к спорту дальше воскресных матчей по телевизору.

В двенадцать лет Дьюла записался в секцию легкой атлетики при местном спортивном обществе, привлеченный не столько бегом самим по себе, сколько духом соревнования. Тем азартом, с каким мальчишки постарше выясняли, кто быстрее пробежит круг по гаревой дорожке городского стадиона.

Тренер, заметивший в щуплом, но выносливом подростке задатки бегуна на средние дистанции, направил его через два года в более серьезную секцию, где Дьюла впервые узнал о существовании современного пятиборья, вида спорта, соединяющего пять совершенно разных дисциплин в одном многодневном состязании.

Переход в пятиборье дался нелегко. Плавание пришлось осваивать почти с нуля, фехтование оказалось наукой, требующей терпения, какого не хватало юношескому темпераменту, привыкшему решать все на дистанции силой и скоростью.

Но именно бег оставался его козырем, тем видом, где он неизменно обходил соперников по венгерской юниорской сборной, набирая уверенность, недостающую в остальных четырех дисциплинах.

К девятнадцати годам Дьюла вошел в основной состав национальной сборной, дебютировал на европейском первенстве, показал достойный результат, хотя и не медальный, что для дебютанта считалось успехом.

Тяжелый момент пришел на второй год выступлений за сборную, зимой, на закрытых сборах в горах, где команда готовилась к предстоящему сезону через кроссовую подготовку по пересеченной местности. На спуске по обледеневшей тропе Дьюла неудачно подвернул ногу.

Услышал хруст, почувствовал острую боль, пронзившую голень снизу вверх и упал прямо в снег, не в силах подняться самостоятельно.

Диагноз оказался тяжелым. Перелом малой берцовой кости со смещением, врачи говорили о полугоде минимум на восстановление.

Некоторые из них, более осторожные в прогнозах, намекали, что о прежней скорости на дистанции придется забыть навсегда, что кость, срастаясь, редко возвращает ноге ту же упругость и готовность к резким нагрузкам, какой она обладала прежде травмы.

Полгода Дьюла провел между больничной палатой в Будапеште и родительским домом в Дебрецене, сначала в гипсе, потом в специальном ортопедическом сапоге, ограничивавшем движение. Затем на костылях, училяясь заново переносить вес на поврежденную ногу.

Тренер сборной, навещавший его дважды за эти месяцы, говорил осторожно, без лишнего оптимизма, о возможном переходе на административную работу в федерации, если восстановление пойдет не по лучшему сценарию.

Дьюла отказался принимать этот сценарий как окончательный. Начал с простой ходьбы, по двадцать минут в день, потом по тридцать, отслеживая по самодельному дневнику, заведенному по примеру старших товарищей по сборной, каждый шаг, каждое ощущение в ноге, каждый признак усталости или боли.

Через четыре месяца перешел на легкую трусцу, короткими, острожными отрезками, наращивая дистанцию не по неделям даже, а по дням, миллиметр за миллиметром возвращая доверие мышцам ноги.

Врач физкультурного диспансера в Дебрецене, работавший с ним все это время, признавался позже, что редко видел пациента с таким упрямым, методичным подходом к реабилитации, не рвущегося форсировать процесс ради скорейшего возвращения в сборную, но и не сдающегося при первых же трудностях, какие неизбежно возникали на каждом новом этапе нагрузки.

К концу года, когда прежние прогнозы врачей о полном сроке восстановления давно истекли, Дьюла вышел на контрольную тренировку сборной. Впервые за долгие месяцы пробежал полную дистанцию бега пятиборской программы, полторы тысячи метров.

Хотя результат уступал прежним личным рекордам почти на пятнадцать секунд, сам факт полноценного прохождения дистанции без боли в ноге стал для тренерского штаба достаточным основанием для возвращения его в состав национальной команды.

Следующие два года ушли на постепенное восстановление прежней скорости, сезон за сезоном, старт за стартом, пока к олимпийскому циклу тысяча девятьсот семьдесят шестого года Дьюла Ковач не вернул себе репутацию одного из сильнейших бегунов европейского пятиборья, а венгерская федерация не включила его в состав олимпийской делегации, отправляющейся в Монреаль.

В Канаде программа сложилась для него неудачно, как и для многих участников турнира. Фехтование прошло тяжело, три победы из восьми возможных, результат ниже ожидаемого, но конкур на следующий день Дьюла отработал почти безупречно.

Всего четыре штрафных очка, компенсировав часть потерянных позиций. Стрельба далась средне, плавание чуть лучше среднего.

К последнему дню программы, к дню бега, Дьюла Ковач подошел в группе спортсменов, находящихся в шаге от медальной зоны, зная, что именно на дистанции полутора тысяч метров решится, вернется ли вся многолетняя работа после той обледеневшей горной тропы полновесным результатом или останется лишь историей упорного, но не вознагражденного возвращения.