Восхождение Морна. Том 11 - Сергей Леонидович Орлов

это выглядело просто и даже скучно. Сидит девушка, держит чужую руку и чего-то ждёт. Ни рывков, ни натуги, ни красных пятен на щеках, ни того сосредоточенного оскала, с которым обычно тягаются на руках. Единственное, что её беспокоило, — это прядь, выбившаяся из-под ленты и лезущая в глаза. Время от времени Вика сдувала эту прядь с лица, и на этом весь её вклад в борьбу заканчивался.

А я видел, как воздух над её предплечьем едва заметно плывёт, будто над нагретым камнем. Гравитация фонила ровно и тихо, без всплесков, и рука её с каждой секундой становилась тяжелее — словно кто-то по капле подливал ей в кости расплавленный свинец. Гвардеец упирался уже не в девичье запястье, а в наковальню, которая с каждым мгновением прибавляла в весе.

Детина багровел. Упирался ногами в пол, заваливал корпус, звал на подмогу спину, плечо и всех богов, каких успел вспомнить. Под рубахой на плече ходили напряжённые мышцы, по виску ползла капля пота, и он даже не пытался её смахнуть — вторая рука намертво вцепилась в край стола.

Только сейчас он упирался в добрых полсотни лишних килограммов, которые Вика подвешивала к собственному запястью. И как бы Кузьма ни старался, побороть он мог кого угодно, кроме законов природы. Шансов у него в этой борьбе не было никаких, о чём он, кажется, уже начинал догадываться.

Зрители тем временем разделились на два лагеря.

Первые поддерживали, как могли. Причём поддерживали громко, в полсотни глоток, так что от их поддержки закладывало уши.

— Дави её, Кузьма!

— Заканчивай уже! И пойдём пропивать выигрыш!

Вторые смотрели на багровую физиономию Кузьмы, на его вздувшуюся шею и трясущееся плечо и приходили к прямо противоположному выводу: здоровяк намеренно сливает поединок.

— Да он придуривается! — возмущался кто-то из купцов, и по голосу было слышно, что человек искренне оскорблён в лучших чувствах. — Здоровый как бык, а с обычной девкой справиться не может! Поддаётся, точно вам говорю!

Кузьма на это только хрипел. Он бы и рад был объяснить, что никому не поддаётся, а честно держится из последних сил, но на разговоры дыхания уже не хватало. Да и слушать его сейчас никто бы не стал.

А Вика тем временем свободной рукой подтянула к себе кружку с пивом.

Зал сначала притих, не понимая, к чему всё идёт, а потом сообразил — и над столами поднялся ровный, набирающий силу гул, к которому очень быстро присоединились даже те, кто минуту назад обвинял Кузьму во всех смертных грехах:

— Пей! Пей! Пей!

Под этот гул она и пила: не торопясь, размеренно, глядя поверх кружки прямо в глаза противнику. Кузьма смотрел в ответ, и с каждым её глотком на его лице всё яснее проступало понимание собственного положения. А зал заводился сильнее: кто-то отбивал ладонью по столешнице, кто-то считал глотки вслух и сбивался со счёта.

На последнем глотке Вика поставила кружку на стол — и тем же движением положила Кузьму.

Просто, без затей, одним движением. Рука гвардейца впечаталась в столешницу так, что доски этого не выдержали. Раздался сухой треск, столешница переломилась пополам, ножки разъехались в стороны, и всё это рухнуло на пол — вместе с Кузьмой, кружками и двумя болельщиками, которые подошли слишком близко.

Зал взорвался. Заорали, кажется, все разом, включая тех, кто до этого спорил про лошадей и вообще ничего не видел.

Вика так и осталась сидеть на своём месте — единственная, кого вся эта катастрофа обошла стороной. Она невозмутимо оглядела обломки, гвардейцев и двух болельщиков, барахтающихся среди кружек, а потом виновато развела руками.

— Я… ик… не специально… просто столы у вас какие-то… ик… хлипкие…

После этих слов зал захохотал так, что задрожали ставни.

Пострадавших, если не считать сломанного стола и купеческой веры в мужское превосходство, не оказалось. Сам Кузьма сидел на полу, тряс кистью и смотрел на собственную руку с искренним недоумением человека, который, похоже, впервые в жизни проиграл.

Веселье, впрочем, на этом не закончилось, потому что над толпой поднялся Фёдор Ильич.

Точнее, сначала он попытался подняться с лавки, как положено человеку, который собирается сказать что-то важное. Но выяснилось, что ноги его уже плохо держат. Тогда двое гвардейцев усадили его обратно, переглянулись, подхватили лавку с двух концов и подняли её вместе с ветераном.

Так он и оказался над залом. Сидящий, прямой, как древко, с пустыми руками, а под ним двое гвардейцев с красными от натуги лицами.

— Господа! — Голос у него оказался неожиданно звучный. — Я двадцать один год носил мундир. Двадцать один год, господа! И за эти годы твёрдо усвоил одну простую вещь, которую вам сейчас и доложу. Настоящего воина уважают не за то, как он выглядит. И не за то, что он в плечах широк, как ворота!

Зал одобрительно грохнул, хотя, судя по лицам, добрая половина ещё не поняла, к чему он клонит, и хлопала просто за компанию.

— Человека уважают за то, что он может! — Фёдора Ильича повело в сторону, гвардейцы качнулись следом и смогли его удержать. — Вот за это и уважают! А теперь смотрите сюда. Сидела здесь барышня. Дознаватель из Серого Приказа, между прочим. И некоторые из вас, — палец его поплыл над головами, выискивая виноватого, и половина зала на всякий случай сделала вид, что это не про них, — некоторые из вас позволили себе усомниться в её профессионализме. Вслух! Мол, девка молодая, чего с неё взять!

— Позор! — с готовностью отозвался кто-то у стены.

— Позор! — подхватил зал, которому было уже совершенно всё равно, за что кричать и за что пить.

— А барышня после этого положила пятерых матёрых мужиков… — Фёдор Ильич выдержал паузу, чтобы цифра дошла до самых упрямых. — И заметьте, господа, последним проиграл Кузьма! А он у нас, — ветеран кивнул вниз, туда, где пострадавший всё ещё сидел на полу, — железные прутья голыми руками гнёт!

Кузьма скорбно кивнул, подтверждая правоту ветерана.

Снизу Фёдору Ильичу подали кружку. Он принял её, не глядя, промочил горло, вернул обратно — и закончил уже тише, безо всякого крика, но с таким достоинством, что слышно было в самом дальнем углу:

— Я за свою жизнь много людей из Серого Приказа повидал, — продолжил Фёдор Ильич. — Неприятные люди, чего уж тут говорить…

— Да уроды они! — тут же откликнулся кто-то из зала.

—