Системный тактик - Максим Игоревич Крынов

Четыре или пять групп по четыре-пять человек. От шестнадцати до двадцати пяти учеников, получивших возможность показать себя. Не слишком узкий отбор, особенно если сравнивать с количеством учеников в лицее, но и не массовое упражнение. Наставники уберут слабых (привет, Корбин), недисциплинированных и тех, кто считает себя настолько талантливым, что будет плевать на правила.

— Нашу группу тоже будут смотреть, — добавил Рейн.

Он сказал именно «нашу», а не «мою». Значит, в его представлении я по-прежнему оставался частью учебного состава, пусть и отсутствующей по болезни. Неожиданно приятная мелочь.

— Твое место пока оставили пустым, — продолжил Рейн. — Фелл сказал, что ты временно освобожден от занятий по рекомендации лекаря и что вопрос с возвращением решат позже.

Формулировка почти совпадала с той скучной версией, которую я предложил отцу. Домашняя проверка, ухудшение здоровья, решение лекаря, временное освобождение. Никакого сорванного испытания, никакого позора, никаких подробностей о том, что наследник Даллосов едва не умер в зале. Официальная часть пока держалась, однако то, что произносили наставники перед учениками, и то, что сами ученики после этого обсуждали возле шкафов с тренировочным оружием, редко совпадало.

Я подождал, пока Рейн снова возьмется за чашку, и лишь затем, будто вопрос появился у меня между делом, спросил:

— Кого сейчас считают вероятными участниками демонстрационных групп?

— Пока никого не назначили, — ответил он после недолгого раздумья. — Но почти все уверены, что из нашей группы Фелл в первую очередь возьмет Дэллу. Она хорошо выполняет одиночные упражнения и редко нарушает команды. Еще называют Бренна, если он пообещает не спорить с наставниками хотя бы во время отбора. Из старшего потока точно будет кто-нибудь из людей Кастера.

Рейн перечислял имена осторожно, не смакуя чужие недостатки и не пытаясь выдать догадки за решения наставников. Он пересказывал общее настроение учебного зала, которое невозможно не заметить, если половина учеников поглядывает на одних и тех же людей во время упражнений. Дэллу я помнил хуже, чем должен был помнить человек, несколько лет занимавшийся с ней в одном лицее. Светлые волосы, привычка дважды проверять застежки на защитном жилете и раздражение, которое появлялось на симпатичном личике, когда Корбин слишком медленно занимал позицию напротив нее.

Бренн вспоминался гораздо лучше, главным образом потому, что умудрялся спорить с наставником, даже когда тот держал тренировочный клинок у горла громкоголосого ученика.

Я улыбнулся, выбрал с тарелки тонкое печенье с ореховой крошкой и постарался задать следующий вопрос тем же тоном, которым мог бы поинтересоваться погодой:

— Меня, наверное, сейчас вообще не воспринимают в качестве возможного участника показа?

Улыбка и спокойный голос сделали свое дело. Вопрос не прозвучал как требование немедленно утешить больного товарища, не заставил Рейна горячо доказывать, что весь лицей с нетерпением ждет моего возвращения. Рейн не начал говорить о фамилии Даллосов, не напомнил о прежних достижениях Корбина (таких, впрочем, оказалось удивительно мало) и не стал уверять, будто преподаватели берегут для меня особое место.

— Сейчас не воспринимают, — признал он. — После того, что с тобой случилось, никто не думает, что тебя допустят к показу этой осенью. Даже те, кто не знает подробностей, понимают, что ты давно пропускал часть парных занятий, а теперь лекарь вообще освободил тебя от посещения лицея. Некоторые…

Он замолчал и посмотрел на чашку с таким вниманием, словно на дне настоя обнаружилось послание, способное избавить его от необходимости заканчивать фразу.

Я откусил кусочек печенья, молча прожевал. Рейн провел большим пальцем по краю салфетки и все-таки продолжил:

— В общем, некоторые говорят, что твое место и раньше существовало только потому… будто, ну… наставники не хотели конфликтовать с лордом Даллосом и поэтому позволяли тебе оставаться в группе, хотя на парных занятиях ты не справлялся.

Вот и нужная часть этого разговора. По лицею не ходят громкие слухи о проваленной проверке. Все оказалось хуже именно своей обыденностью: ученики считали, что прежнее положение наследника Даллосов было куплено влиянием отца и поддерживалось наставниками из вежливости или опасения. Особенно неприятным это мнение делала его близость к правде. Корбин действительно пропускал занятия, плохо выдерживал нагрузку и оставался в составе дольше, чем позволили бы сыну торговца или мелкого чиновника. Возможно, наставники видели в нем способности, а может, надеялись на них, однако фамилия наверняка помогала им сохранять терпение.

Рейн быстро добавил:

— Так говорят не все! И при наставниках никто такого не произносит.

Он сидел напряженно, чуть втянув голову в плечи, и явно жалел, что вообще закончил фразу. Еще немного — и начнет перечислять имена, чтобы доказать, что сам к этим словам отношения не имеет. Следует этого избежать.

— Ничего страшного, пусть говорят, — произнес я, отмахнувшись свободной рукой. — В лицее было бы гораздо подозрительнее, если бы после моего исчезновения никто не попытался объяснить его по-своему.

— Ты восстановишься, — сказал он после небольшой паузы, причем прозвучало это не как обязательное утешение, а как осторожное предположение человека, который видел меня несколько дней назад и теперь пытался трезво оценить изменения. — Наверное, вернешься к занятиям, только к этому показу вряд ли успеешь. Две недели до составов и еще немного до самого выступления — слишком мало, увы.

— Посмотрим.

Я не собирался ни спорить, ни соглашаться. В нынешнем состоянии я не смог бы пройти даже разминку перед отбором, если наставники проводили ее дольше четверти часа. Однако две недели — достаточно большой срок, чтобы тело слегка изменилось и окрепло. Я пока не знал ни скорости восстановления, ни настоящих возможностей системы. Отказываться от показов заранее не имело смысла, как и объявлять Рейну, что через две недели я ворвусь в лицей и заставлю всех пересмотреть мнение о наследнике Даллосов.

Я отпил травяной настой и позволил разговору несколько секунд идти своим чередом. За окном качнулись ветви, тонкая ветка снова скользнула по стеклу, а в коридоре кто-то прокатил тележку с посудой. Колеса негромко загрохотали на стыках паркета и постепенно затихли в стороне лестницы.

Рейн выбрал третью булочку, осмотрел ее с двух сторон, словно среди одинаковых завитков корицы мог найтись особенно удачный, и осторожно надломил корочку.

Только тогда я спросил:

— Кроме моего отсутствия, обо мне что-нибудь еще обсуждают?

— Официально почти ничего не знают, — ответил он и, заметив мой взгляд, добавил увереннее: — Правда. Наставники говорят, что тебе стало плохо после домашней проверки, а Варрен запретил занятия, пока ты не восстановишься.