Погоня за судьбой - Ди

как катализатор превращения… в то, чем ты стала. Вас свели на одной планете, в одном временном окне, но с искусственной задержкой. Чтобы наблюдать, как одна модель ломает другую, не соприкасаясь. Как давление абсолютной, украденной мести меняет материал. Всё.

«Всё».

От этого слова что-то у меня внутри оборвалось и полетело в бездну. Всё, к чему я прикасалась, всё, что ненавидела и любила, оказалось стекляшками в чужой мозаике. «Всё». Исчезло чувство, что моя боль была моей. Что моя месть была моей. Что мои потери были моими. Они теперь стали данными в таблице. Марк, Кенгено, интернат, Олинала — всё это стало плоским, как график в отчёте. Протоколом образца Б, микрофлоры под стеклом.

Я смотрела на свою жизнь и видела подпись куратора на этикетке: «наилучший результат».

— И это не твоя личная инициатива? — глухо уточнила я.

— Со мной связался человек из Ассоциации. А за ним стоял кто-то из спецслужб, которые везде суют свой нос… За мной тоже следили.

Я перевела дух. Внутри всё застыло. Мы с Верой, два озлобленных призрака из прошлого, оказались не просто жертвами — мы были образцами, номерами в каталоге. Экспериментом в бесчеловечном исследовании под названием «Как создать идеального солдата из обломков детства». И дядя Ваня, этот вечный изгой, был не злодеем, а младшим лаборантом. Смотрителем вивария, который приволок мышей в клетку.

— Знаешь, я тут подумала… — мои слова были тихими, будто я училась говорить заново. — Кто за всем этим стоит, зачем за мной следят, как за подопытным кроликом… кто ты на самом деле, дедушка с тройным дном… зачем мне подсунули эту башку… — Я медленно покачала головой. — Всё это больше не имеет значения. Я только сейчас поняла, что было по-настоящему важно. И что я потеряла. Не месть, не справедливость. А банально возможность выйти в лес и в одиночестве… просто поорать.

В тишине, нарушаемой лишь гудением приборной панели, Вера произнесла:

— Всю дорогу, что я тебя знала, тебе было плевать на будущее. А теперь ты под ним похоронена.

— Что ж… я принимаю это. — Я почувствовала на губах привкус горькой улыбки. — В конце концов, это будущее — моё. Не чьё-то ещё. Единственная вещь, которую, возможно, они ещё не занесли в свои графики.

Я спустилась к выходу, взяла сумку с артефактом и вышла. Несколько шагов — и я у своей каюты. Дверь с шипением отъехала, открыв не дом, а свидетельство того, что когда-то у меня была жизнь.

По диагональному полу расползлась смятая постель, а больше в комнате не было ничего. Распахнутые дверцы гардероба, зияющая пустота потайной ниши… Всё вычистили. До стерильной пустоты, до состояния лабораторной клетки после дезинфекции. Даже экран терминала сорвали, оставив лишь чёрный разъём в стене — словно вырвали глаз, чтобы он больше не видел. Или… подготовили чистый лист для следующих записей об эксперименте.

Я заперлась, сползла в угол между койкой и стеной и притянула сумку к себе, как единственный спасательный круг на тонущем корабле. Всё моё имущество было здесь, пополнившись простынёй — всем, что у меня осталось из прошлой жизни. Единственной вещью без инвентарного номера. Тело наливалось свинцовой усталостью, и уснуть сейчас было бы так же просто, как перестать дышать.

Но сначала — разобраться. Прежде чем сдаться.

Я вынула из-за пазухи матерчатый свёрток — тот самый, что передала мне София на Ковчеге. Внутри — вчетверо сложенная фотокарточка и белый музыкальный плеер, который моя подруга когда-то не выпускала из рук. Последняя весточка из другого мира.

Я развернула снимок. Память, будто разбуженная этим жестом, начала достраивать события вокруг застывших улыбок. Дядя Алехандро, готовый вот-вот вновь взять мотыгу. Беззаботный Марк, рвущийся на свидание… Нельзя было сказать, что всё началось тогда, ведь у девчонки на фотографии уже были протезы…

Затем я достала из куртки список посланий внеземным цивилизациям. Убористым, аккуратным стариковским почерком в нём значились два десятка дат буквами, выведенными с таким каллиграфическим совершенством, что эту сводку дат, шифров и цифр смог бы прочесть любой. А сам листочек был старый, хрупкий — будто его долго и бережно носили, закладывая между твёрдых поверхностей.

Мой долг перед человечеством. Тоже последний.

Сейчас, запертая в четырёх стенах, я вдруг осознала: я целую вечность не видела людей. По крайней мере, сейчас здесь, на бумаге были их отголоски — в виде фотографии и следа от руки, вооружённой карандашом. Но пока эти люди были рядом, я забывала, что в человеке нужно видеть прежде всего человека.

А теперь людей не осталось — остались лишь говорящие механизмы в рубке. Но, что важнее — ни одному из них я больше не могла доверять. Ни дяде Ване с его тройным дном. Ни тому, что осталось от Веры. Я лишь знала, кто я, и теперь вопрос был в другом — что делать. Здесь. Вдали от всего, что когда-либо имело значение.

Я медленно расстегнула молнию сумки. Пластины были на месте — и едва мой взгляд упал на них, по тусклому металлу поползла причудливая вязь, словно чернильные пятна, собирающиеся и тающие в воде.

«Исследуй артефакт», — говорили они.

И чем? Вряд ли в кормовом складе завалялись спектрографы и прочие микроскопы. Насколько я помнила, там не было даже банальных весов…

Я касалась его лишь однажды — мехапротезом. Вероятно, он сработает при контакте с кожей. Профессор и Василий, молившие меня «просто потрогать», наверняка делали это голыми руками. Теперь же эта возможность была и у меня, и я, раз уж я теперь образец, поставлю этот опыт на себе самой.

Помедлив, я занесла руку — свою, живую, плоть и кровь — над тусклым металлом. Вопроса «быть или не быть» не стояло, ведь само бытие исчерпало себя. Остался только последний, идиотский, бессмысленный жест существа, которое ничего уже не боится. Даже самого себя.

«Какую пластину выбрать?»

Ирония рассмешила меня — вырвалась тихим, беззвучным смешком, от которого свело живот. Выбор. Последний подарок отца. Последняя иллюзия.

«Ладно. Начнём».

Быстрым, почти отчаянным движением я сжала пальцы на первой попавшейся пластине из самой середины…

Глава XII. Калейдоскоп

… Пространство каюты поплыло и рассыпалось, как карточный домик. Я уже не Лиза в скафандре… Я — девочка-подросток в магазине, и два пирожка, что я собиралась съесть за углом, уже лежат на конвейерной ленте. Только что открыли вторую кассу, и очередь в магазине раздвоилась — тронувшись с мёртвой точки, поползла мимо усталой кассирши, что отбивала целую тележку продуктов. Справа возникло