Погоня за судьбой - Ди

— Спутники отделены, — сообщила Надюша. — Внимание! Критический износ двигателя, падение мощности…

— Режим детонации! — завопил дядя Ваня. — Последний рывок, родная! Вытаскивай нас отсюда!

Позади захлопал маршевый двигатель, выжимая из себя остатки мощности. Он вбивал меня в кресло, выталкивая корабль наверх, тьма за стеклом начала светлеть, медленно проступал янтарный свет. Всё тряслось, гремело, трещало, гулкие хлопки рвались пушкой над самым ухом, а я замерла в ожидании следующего удара — или взрыва, который разнесёт «Виатор» на куски вместе с нами.

Поверхность. Её свет был самым желанным, что я видела в жизни. «Давай, жми… ЖМИ!»

Новый хлопок — и мощный толчок сзади. Свет появился, вынырнул сверху, а обтекатель залила густая медная волна. Вдали показался берег — красно-коричневый, пустынный, он тут же пропал и снова возник — уже ближе.

Двигатель чихнул и захрипел, отдавая последние силы. Задняя часть с шипением осела в воду, «Виатор» по инерции рассёк волну, днищем пропахал отмель и, задрав нос, наполз на прибрежный склон. Машина издала выдох облегчения, и двигатель заглох окончательно.

— Аварийное отключение двигателя, — констатировала Надюша. — Дальнейшая работа невозможна без капитального ремонта…

Динамик дяди Вани тяжело вздохнул:

— Вот теперь, кажись, и впрямь отдохнём.

Воцарилась тишина. Та самая, что наступает после катастрофы, плотная и звенящая. Электроника и пневматика корабля тоже затихли, исчерпав последние резервы, а я распласталась в кресле, вглядываясь в нефритовое небо — густое, словно кисель. По нему тяжёлыми слоями дрейфовали чёрно-красно-коричневые облака. Или это не облака?

Вот одно из них надвинулось и поплыло прямо над нами, отпечатывая на своей поверхности похожий на гигантскую осу серебристый силуэт туши «Виатора». Изломанные зубцы наполовину оторванных атмосферных крыльев проплыли над головой и растворились в белёсой дымке. Через какое-то время в отражении вновь появились тёмный обтекатель кабины и наполовину погружённая в коричневую жидкость грузовая секция.

— Зеркальные облака, — протянула я без интереса — удивляться уже не оставалось сил.

— Крайне любопытный атмосферный феномен, — отозвался старик.

Отражение крохотного белого лица в полукруглой кабине заколыхалось, и дымчатая волна смыла его, открывая изумрудную, неестественно светлую ночь, щедро усыпанную горстями незнакомых звёзд. Можно было различить недвижимые шлейфы туманностей, которые оттеняли плывущие прямо по воздуху неровные пятна. Это… куски скал?! Да… Глыбы горной породы, неспешно дрейфующие в воздухе. Зрелище было до оторопи знакомым.

— Как думаешь, где мы? — тихо спросил дядя Ваня.

— Очень, очень далеко, — прошептала я со странным, леденящим спокойствием. — Может быть, даже в другом конце Галактики. В мире, где законы физики — это только рекомендации…

— Надюша, сообщи обстановку за бортом, — распорядился дядя Ваня.

— Состав атмосферы: азот — сорок один процент, водород — двадцать девять, фосфор — восемнадцать, кислород — девять. Незначительные примеси метана и неорганических соединений. Смесь для человека — смертельна. Настоятельно рекомендуется использование средств индивидуальной защиты. Уровень радиации: в норме. Температура: минус пятьдесят один градус. Ветер: семь метров в секунду.

Великолепный курорт…

— Внимание, — добавила Надюша, — взрывоопасная концентрация азотной смеси в грузовом отсеке. Запускаю дегазацию отсека… Необходимо вмешательство ремонтной бригады.

— Брешь надо залатать, — буркнул дядя Ваня.

— И чем? — спросила я.

— Если мне склероз не изменяет, в одном из шкафчиков по правой стороне есть тюбик герметика.

— И заделывать, ясное дело, пойду я?

Старик промолчал.

— В этом нет смысла, — сказала я. — Двигатель мёртв. Отсюда мы уже больше никуда не полетим… Надюша, проверь герметичность остальных отсеков.

— Рубка управления: утечек не обнаружено. Переходный модуль: герметичен. Кают-компания и жилые отсеки: целостность не нарушена.

— Жалко машинку-то, — скрипнул динамиком дядя Ваня, и в его голосе слышалась тихая ярость — злость мастера на осколки своего инструмента.

— В этом нет смысла, — повторила я, глядя, как по обтекателю стекают капли чужого океана. — Корабль умер, и мы тоже трупы. Просто пока ещё не осознали этого.

— Труп, внучка, не может рассуждать, — огрызнулся старик с неожиданной резкостью. — Труп лежит и воняет. А ты пока ещё сидишь, дышишь и скулишь, как побитая собака. Значит, есть разница!

— Поздно пить боржоми, — отрезала я и отстегнула ремень.

Корабль лежал на склоне, и путь из рубки теперь вёл вниз, под уклон.

Я сползла в узловой модуль. В углу, словно последние выброшенные на берег жертвы кораблекрушения, жались друг к другу сумка с артефактом и мой рюкзак. Два саквояжа по пути в никуда.

Взвалив их на спину, я вскарабкалась до кают кают-компании. Инстинкт повёл меня к тумбочке, где старик хранил своё сокровище — печенье. И — о чудо! Там лежала полупустая пачка окаменевших мятных пряников.

Я смачивала их глотками воды из раздатчика и жадно жевала, а желудок громко, почти животно благодарил за эту жалкую пищу. Покончив с едой, я поползла обратно в рубку.

Справа мелькнула знакомая дверь. Моя каюта. Место, где когда-то можно было забыться. По телу пробежал странный трепет — чувство возвращения в давно покинутый дом, который, возможно, уже стал могилой. Заглянуть туда было страшно, поэтому я просто прошла мимо.

На пороге рубки я вынула из рюкзака голову. Бледную, лысую, безжизненную, я оглядела её и нашла на затылке один-единственный, незнакомый коннектор. Она просила не будить её. Но её желания меня больше не интересовали.

— Дед, нужно её запитать, — поставила я старика перед фактом.

— Ты хочешь включить эту тварь? — удивлённо прохрипел динамик.

— Хочу. Даже если она ничего не знает, втроём нам всяко будет веселее, — пожала я плечами. — Всё равно нам тут торчать до скончания времён…

— За то, что она сделала с Марком, тебе следовало её прикончить. Ещё там, на Ковчеге!

«Возможно. Но, убив её, я подарю ей покой. А она его не заслуживает».

— Включай. Того, что было — уже не изменить.

— Мы здесь как раз за тем, чтобы всё изменить! — вспылил старик.

— Ненависть — больше не мой путь, — тихо сказала я. — Ненависть — это месть слабого за пережитый страх. А мне бояться уже некого и нечего.

Динамик издал тяжёлый, почти человеческий вздох:

— Артефакт, Лиза… Нам нужно понять, как он работает, а не возиться с этим… хламом.

— Он никуда не денется, — махнула я рукой. — И лаборатории для его изучения у нас тут нет. Так что разберёмся по-простому: понюхаем, потрогаем, лизнём. Это займёт ровно полминуты. А пока что — подключай башку.

Я решительно водрузила голову на свободное кресло.

Помедлив, дядя Ваня всё же выпустил рой, и «пчёлы» с деловитым жужжанием окружили голову. Они аккуратно выкусывали кусочки синтетической плоти у основания шеи, обнажая оплётку и схемы; иногда несколько дронов отрывались и уплывали в темноту запасников рубки,