Погоня за судьбой - Ди

заперли нас в клетке, как зверей. И ушли… Оставили нам одно ведро. На всех… Дождь пошёл только на седьмой день, а до тех пор… — Она запнулась. По лицу её прошла электрическая судорога — словно сброс напряжения в аналоге нервной системы. — На седьмой день пошёл дождь. Мы не могли встать. Лежали и слушали, как вода стекает по крыше сарая. Совсем рядом. Мы подставляли рты каплям, которые сочились сквозь ржавую крышу… А потом, когда уже не осталось сил, пришёл голод. Настоящий. Не урчание в животе, а тихий, белый гул в костях и в голове…

Её лицо, восковое и неподвижное, уставилось в пустоту чёрными глазами.

— Это была Грета. Она напала ночью. Днём я не дала ей… откусить кусок от мёртвой Алексы… Пришлось задушить её голыми руками… Жаклин и Фатима… они выдержали, не перестали быть людьми… И мы просто лежали, а я всё ждала, когда на следующий вдох не хватит сил. Их стоны стихали, пока они не умерли. А я осталась.

Она перевела на меня свой тёмный, бездонный взгляд.

— Каждая минута была борьбой. Я потеряла им счёт, но в конце концов сдалась и стала есть… Надо было наесться, пока они не начали гнить… То, что я увидела в глазах солдата, когда он взламывал клетку… Это был не ужас. Это было даже не отвращение ко мне, а нечто гораздо более глубокое…

Ступор. Передо мной говорила машина, вышедшая из равновесия. Она совсем по-человечески рассуждала о совсем нечеловеческих вещах — о таких, которых не должно быть в природе. И кем бы она ни была — человеком или машиной — сейчас я ей почти верила.

— Я подалась на Каптейн, — голос её стал ровным, отчётливым. — Но не успела даже выйти за стену «железного города», Айзенштадта, как начались новостные сводки об убийствах…

— Подожди, — перебила я, чувствуя, как картина начинает складываться в мозаику, от которой холодеет внутри. — Как ты туда попала? Откуда у тебя вообще были ресурсы и информация, чтобы взять и «податься» на другую планету? Связи, деньги, документы…

Вера на мгновение замялась. Её синтетические глаза сузились, обращаясь внутрь, к памяти.

— Меня нашли, — сказала она, и в её голосе прозвучала первая нота сомнения, несвойственная ей, будто сбой в чистой логике ненависти. — Через два года после того, как я вернулась на Землю, мне позвонил человек. Сказал, что представляет… частный фонд, который помогает жертвам колониальных конфликтов. Он знал детали. Те, о которых я никому не говорила. Сказал, что они знают обо мне всё и предлагают шанс на справедливость — доставить меня туда, где всё началось. Дать оружие, помочь найти виновных и обеспечить… наказание. Я… я думала, что это шанс. Что наконец-то кто-то протянул руку помощи. Он сказал, что корабль будет готов через две недели. Что нужно время на подготовку документов. Я ждала…

Она замолчала на миг. Я напряжённо всматривалась в её зрачки, которые вновь расширялись до размеров глазного яблока.

— Тридцать человек, — прошелестела она. — До шести за день… Я даже не знаю, как тебе это удалось… Ты работала, как механизм по инструкции… Я прилетела в Айзенштадт, и первое, что увидела в новостях — трупы тех, кого искала. Я опоздала. На целую вечность и на эти две недели ожидания. Я искала четверых, и ни к одному не успела… Уже потом, через несколько месяцев бесцельных скитаний я встретила Ноль-первого. Он помог избавиться от тела и изменил мою жизнь, а моя неутолённая ненависть… стала отличным топливом для его организации.

— И ты стала мстить миру? Заниматься террором?

— Однажды я отняла жизнь, а потом стала делать это снова и снова, чтобы не забыть этого чувства. — Взгляд её затуманился, ушёл внутрь. — Я не могла позволить себе забыть, как жизнь покидает тело. Скоро это стало… потребностью. Единственным способом доказать, что я что-то чувствую, что я не мертва внутри. Как дыхание. Как закат, который хочется видеть снова и снова, потому что после него — только ночь.

От её слов тянуло знакомым, приторным смрадом — тем самым, что поднимался из каптейнских болот, хранящих бесчисленные тайны.

— Я не стала искать тебя, — сказала Вера. — Знала, что ты вертишься в криминале, мотаешься туда-сюда по Сектору. Но когда «Базис» предложил поучаствовать в налёте на поезд, в котором от погони убегали пара выскочек, я не устояла. Я захотела отнять у тебя что-то дорогое… и посмотреть, что из этого выйдет… Снарядить транспорт было несложно. Мы к тому моменту разжились несколькими кораблями…

Она смотрела на меня — без ненависти, без страха, без эмоций. Кромешная пустота.

— Ты безнадёжно больна, — резко выдавил дядя Ваня.

— Это я-то больна? — скривилась Вера. — Да я, может быть, единственная здоровая в этом мире! Просто смотрю на него без розовых очков, которые вы все боитесь снять.

Она перевела взгляд на меня, затем снова на капсулу.

— Просто посмотри на людей, старик! Если уж на то пошло, они ненавидят друг друга и готовы резать глотки только потому, что кто-то считает свою религиозную сказку более правдивой, чем чужая!

Снаружи, по обтекателю, поползла новая капля конденсата — медленно, как слеза по щеке. Я следила, как она движется вниз, потому что смотреть на Веру не было ни сил, ни желания.

— Чтобы понять всю степень этого безумия, — продолжала она, — достаточно взглянуть на окружающий мир — на триллионы километров пустоты между плазменными шарами, летящими сквозь ничто. На миллиарды бесконечных галактик… Да, возможно, там есть Бог. Но если он там есть…

Она сделала паузу. Капля доползла до края и сорвалась в темноту.

— … ему нет до нас никакого дела.

В рубке повисла тишина, густая, как вата. Я слышала только собственное дыхание и тихий, почти неслышный зуд аварийной лампы у выхода — она мерцала, как умирающий светлячок. И в этой тишине, будто эхо из другой вселенной, раздался скрежет динамика — неожиданно горячно, почти по-человечески:

— Ибо если вы будете прощать людям согрешения их, то простит и вам Отец ваш Небесный, а если не будете прощать людям согрешения их, то и Отец ваш не простит вам согрешений ваших…

— Слова, рождённые в голове и перенесённые на бумагу, — отмахнулась Вера.

— Библия — это всемогущие слова. Значит, это слова всемогущего.

— Честно говоря, я в замешательстве… — Вера косилась, пытаясь разглядеть капсулу. — Уж кого я бы заподозрила в религиозности в последнюю очередь, так это вас, Иван Иванович.

Я переводила взгляд с головы на капсулу и обратно, и вся эта странная беседа казалась мне сюрреалистичным