Спасти СССР. Легализация - Валерий Петрович Большаков

образцовую дисциплину и примерное поведение — спины прямые, руки сложены на партах, взгляды устремлены куда-то вперед и вдаль, за темно-коричневую плоскость классной доски.

— Здравствуйте! — вежливо поздоровался я.

Педагогический коллектив ответил судорожными кивками, а Светлана Павловна выдавила:

— Садись, Андрей. Яся… Садись.

Проходя между рядов, я не выдержал накала благочестия, и громко шепнул:

— Дышите!

Кузя фыркнула, Женя хихикнула — и класс как будто расколдовали. Девчонки и мальчишки оживились, задвигались, а Петр Ильич, перешагнув порог, одобрительно кивнул:

— Вот-вот-вот! Расслабляемся, расслабляемся! Больше жизни!

Окончательную точку поставил запоздавший Паштет — он ворвался в класс, искательно улыбаясь. Ему и камера видна была, и посторонние, но Паха обращал на них ровно столько же внимания, сколько заносчивый английский лорд уделяет его прислуге.

— Здрасьте! — залучился он, приветствуя Зинаиду Эриковну, и шмыгнул на место.

— Ребята и девчата! — с чувством сказал «немножко режиссёр». — Нам надо снять не парадную картинку, а обычный экзамен в обычной ленинградской школе, пусть даже с уклоном в «инглиш». Понятно, что выпускные для вас впервые, но они для всех бывают раз в жизни! Да и входить в роль не придётся. Просто будьте собой! Пишите, думайте, перешёптывайтесь… Живите! Мы сейчас раздадим вам обычные листки бумаги… На тех, что проштемпелёваны школьной печатью, напишете контрольную, когда мы уйдем, а сейчас… Ну, как бы порепетируйте, что ли, изобразите сдачу! И не пугайтесь, если уроните ручку или скажете не то — мы потом всё смонтируем, как надо, наложим музыку… Поняли?

— По-оняли… — прошелестело по классу.

— Отлично! — бодро сказал Петр Ильич. — Свет! Камера! Мотор!

Звукооператорша, засевшая в передвижной телестудии, отозвалась автобусным гудком. Пара осветителей в мешковатых синих спецовках повели мощными «юпитерами», разбавляя солнечный свет, бьющий в окна, а тощий камерамен обронил неожиданным баском:

— Готов.

— Начали! — резко скомандовал ведущий, и заговорил в несколько театральной манере, пользуясь приёмами сценической речи: — Мы ведём свой репортаж из двести семьдесят второй школы Ленинграда. В школе тихо — идут экзамены. Тысячи выпускников по всему Союзу уже сдали сочинения, а сегодня — черёд математики. Впереди физика и химия, литература, история, английский… Весь июнь вчерашние десятиклассники будут испытывать себя, свои знания, своё право на зрелость… — он потянулся микрофоном к Ирочке Клюевой. — Представьтесь, пожалуйста.

— Ира… — вытолкнула одноклассница. — Ира Клюева.

— Боитесь? — подмигнул Пётр Ильич.

— Немножко, — заулыбалась девушка, и тряхнула белыми бантами. — Но я учила! Мы учили… Все!

— Молодцы! — задушевно сказал телевизионщик. — А вы?

Блестящий микрофон зареял перед Резником, и Сёма выпал из реала на долгую секунду.

— Все побаиваются, хоть и учили, — осторожно выговорил он, косясь на «президиум», — но у нас хорошие учителя. Так что… Сдам! Ну, может, и не на пятёрку…

Небрежным жестом откинув провод, Пётр Ильич склонился к Кузе. Держалась она хорошо — гордо вскинутая голова, спокойное, даже холодноватое лицо, дремотная улыбка роет ямочку на щеке…

— А вы… — затянул тележурналист.

— Ку… — ляпнула девушка, и смешалась. — Ой! Вы исправите, да?

Мучитель с ЦТ нетерпеливо кивнул, снова поднося микрофон.

— А вы…

— Наташа Кузенкова, — чётко произнесла Кузя, словно бросая вызов.

— Скажите, Наташа, а вам жаль покидать школу?

— И да, и нет, — рассудила интервьюируемая. — Жаль расставаться с теми, кого знала долгих десять лет, с кем дружила, но и новая, взрослая жизнь столько всего обещает… — Она улыбнулась чуть-чуть недобро, отстраняясь и смыкая губы.

— А вот и Андрей Соколов! — торжественно провозгласил Пётр Ильич, разворачиваясь ко мне. — Тот самый «победитель невозможного», доказавший Великую Теорему Ферма. Андрей! Вероятно, решать школьную контрольную для вас лишь соблюдение формальности?

Делая вид, что отрываюсь от писанины, я выпрямился.

— А правила одни для всех, — мои губы дрогнули, изгибаясь в скупой улыбке. — Да, математика мне даётся легче, чем другим, но и задачи, за которые я уже берусь… ну, или буду браться в будущем, по-настоящему сложны. Решать их — моё предназначение.

— Отлично! Дима, панорама класса — и учителя крупным планом!

Армен тут же поднял руку по старой школьной привычке, и жадно спросил:

— А когда покажут?

— Завтра! В программе «Время»… Дим, начали! Представьтесь, пожалуйста…

Потерзав Эриковну, телевизионщик угомонился и выдохнул:

— Стоп! Снято!

Пятясь, удалились осветители, вынося стойки с прожекторами и утягивая плети кабелей. Скрылся перекошенный Дима. Довольно улыбаясь, откланялся Пётр Ильич и прикрыл за собой дверь.

Долгую минуту тянулась пауза, пока Биссектриса, нервно поправляя волосы, не вынесла за скобки тишину, молвив тонким, вздрагивающим голосом:

— Ребята… Сегодня вы сдаёте экзамен по математике… Варианты на доске! У вас на парте должна лежать только ручка и листы с печатями нашей школы. Никаких шпаргалок!

Строгость в тоне Светланы Павловны была наигранной, да и говорила она для гостя из ГОРОНО. Мне же прекрасно было известно, что «ученица самого Брадиса» будет ходить по рядам, посматривая, хороши ли у нас дела, и помогая тем, кто заблудится в уравнениях… Не портить же аттестат унылым «трояком». Жалко же…

Я усмехнулся, наблюдая, как «незваный гость» технично покидает класс, и Светлана Афанасьевна с Зинаидой Эриковной мигом принялись шушкаться, подчеркнуто не замечая, как шуршат затейливо сложенные, скрученные листики с подсказками, исписанные мелким, мельчайшим, микроскопическим почерком…

Экзамен начался.

Четверг, 7 июня. День

Ленинград, Театральная площадь

Кругленькие, упитанные «пятёрки» за контрольную были ожидаемы, но всё равно радовали. На золотую медаль я не рассчитывал — нынче высшая награда за учебу столь же редка, как орден в тридцатые. Потому и ценится.

В моем табеле за восьмой класс слишком много «четверок», то есть даже на «серебро» не вытягиваю. Да нужна мне та медаль… Согласен и на аттестат с отличием…

…Пропустив урчащий красно-белый «Икарус», я вышел к Театральной площади и чуть манерно поморщился. Ну какая тут площадь? Проезд между театром и сквером!

Побрюзжав о застарелых привычках градостроителей, свернул к консерватории и мысли потекли по старому руслу.

Задачка о парусине решалась на удивление быстро — «оперативно», как выражался дядя Вадим. Сам перебирал на днях шелестящий лавсан совершенно чистого, гордого цвета «благородного веселья и царственности», подобного «алой утренней струе».

И с