Холодный век - Аркадий Габышев

– Так вот как ты выглядишь… банкир, дергающий за ниточки. Эрлик из дома Фиоринов.

Старый нойон, Кульган, тяжело сидел на стуле, его руки были жёстко связаны за спиной. Его везли волоком, потом трясли в седле, и теперь каждое движение отзывалось болью в старых костях. Он выглядел измотанным, но не сломленным. Его старое лицо, до этого без шрамов, теперь было покрыто ссадинами и синяками. На шее багровела зловещая полоса – след аркана, чуть не оборвавший его жизнь. Но взгляд его, острый и оценивающий, был спокоен. Он видел перед собой не исполина о котором ходили слухи, а простого человека. Человека в богатых, но не броских одеждах, с тонкими, привыкшими к перу пальцами. Эрлик Фиорин на фоне грузной, звериной силы нойона казался тщедушным. Но в этих стенах, в этой тишине, именно он был хищником.

– И я наслышан о тебе, великий нойон, бравший города, не проливая и капли крови. Мне бы таких полководцев, – голос Эрлика был мягким, почти ласковым.

– Один такой уже на севере Истмарша, – хрипло, прогоняя сухость во рту, пробормотал Кульган. – Но больно молчаливый, говорят. И потому вместо слов он… очень хорошо орудует мечом.

Эрлик, допивая тёмное вино из массивной золотой чаши, едва заметно улыбнулся.

– И про Годфри вы в курсе… Прошу прощения за мои манеры. Не желаете ли испить вестмаркского вина? Лучшего во всём Трисмерии?

Кульган кряхнул, пытаясь найти менее болезненную позу.

– Не откажусь. Но прощать – не мой удел. Я не обижаюсь.

– Приятно говорить с мудрым человеком. Развяжите господину руки и дайте ему чашу.

Вечер в Аквилоне был неестественно тих. Широкая река текла бесшумно, словно масло. Колокола церквей звенели мягко и мелодично, а не били в набат. Даже вездесущие чайки, обычно крикливые, молча скользили над водой. Лангоманов, доставивших пленника, сразу же увели со двора цитадели – в казармы, сказали им. Им не дали ни хлеба, ни минуты покоя. Приказ Эрлика был исполнен быстро и безлюдно: последние воины Эрхарда Борке, были тихо зарезаны в каменном подвале. Их кровь впиталась в чужие камни. Теперь в Аквилоне не было ни одного чужого голоса. Кроме одного.

– Мудрый Кульган-нойон, – заговорил Эрлик, отставив чашу. – Ваша мудрость, тихая и глубокая, как горное озеро, принесла в Аквилон сегодня необычайную… тишину.

– Тишину, которую сейчас прервут наши разговоры, – раздался тот самый единственный чужой голос в Аквилоне.

Эрлик улыбнулся шире, в его глазах блеснул холодный, деловой интерес. Он одобрительно поднял свою чашу под звук вечерних колоколов Вестмарка.

Глава тридцать девятая. Соль и пепел.

Леса продолжали гореть. Густой, чёрный дым, смешавшись с низкими облаками, затянул всё небо. Свет стал гнилым, сумеречным, окрашивая мир в оттенки пепла и старой крови. В этой удушливой полутьме Мункэ и его тысячник медленно объезжали поле, ставшее могилой. Конь тэгина осторожно ступал среди обледеневших трупов, разбитых щитов и обломков пик.

– По… щады…

Слабый звук вырвался из груды тел, припорошенной красным инеем. Тысячник без выражения на лице нашёл беглым взглядом полуживого лангомана. Он был ещё жив, но жизнь эта висела на ниточке, вытекающей из него. У него не было ноги ниже колена – только рваный, почерневший культяп, торчащий из обломков лат. Рука была приплющена камнем, превратившись в синюю лепёшку. Второй половиной тела он утопал в ледяной каше из собственной крови и грязи. Его длинные волосы примерзли ко льду, словно корни. Лицо было разбито в фарш, а из разорванного живота, сквозь проломленные пластины кирасы, тугим синим жгутом вываливались кишки, уже покрытые инеем.

– Ты и так одной ногой в мире предков, лангоман, – равнодушно ответил тысячник.

– Не… для меня… – хрипел умирающий, и с каждым словом из его рта выплывало алое облачко пара. – Для детей… в городе… пощадите…

Мункэ с холодным высокомерием взглянул на эту кучу разваливающегося мяса.

– Что он говорит?

– Просит пощады детям.

Тэгин на мгновение задумался. Его взгляд нашёл мертвых уранхайцев. Потом он медленно, чётко выговорил:

– Скажи ему. Если мы пощадим детей таких воинов, то они окрепнув вспомнят о нас. Они принесут нашим детям в десять раз больше слёз и в сто раз больше крови.

Он резко дёрнул поводья, и его конь, развернувшись, галопом понёсся прочь. Копыто со всего размаху ударило по ледяной корке рядом с головой лангомана, забрызгав его лицо осколками красного льда и грязью. Тысячник перевёл слова тэгина. Глаза лангоманского пикинёра расширились, наполнились последней, бессильной яростью. Он попытался крикнуть, но из горла вырвался лишь хриплый, звериный вой, после которого тело обмякло, и дух покинул его. Взгляд застыл, уставившись в пепельное небо.

Работа началась. Требюшеты, гигантские тени на фоне пожарищ, заскрипели и загрохотали. Но теперь они метали не только камни, но и по особому приказу – тела павших пикинеров. Среди этого ужасающего груза, мелькнув в воздухе рыжей бородой, полетела и отрубленная голова Эрхарда Борке. Она врезалась в крышу ратуши, проломила кровлю и скатилась в толпу запершихся внутри женщин, стариков и детей, сея немой ужас.

Ворота, уже изуродованные таранами, не выдержали прямого попадания каменной глыбы. Они рухнули внутрь с грохотом, открывая пасть в стене. Туда хлынула конница. Город, лишённый своего войска, стал гигантской бойней.

Жители гибли в своих домах, на узких улочках, в храмах. Одних зарубали саблями, других сбрасывали с высоких стен, третьих сжигали заживо в подвалах. Город наполнился криками и единым, протяжным воплем ужаса, прерываемым короткими, влажными звуками убийств и грубыми командами на уранхайском наречии.

Сокровища Железной Скалы текли рекой. Уранхайцы ломали замки на подвалах гильдий, выносили сундуки с серебром и медью – платой за века наёмничества. Они сдирали со стен гобелены и штандарты. В хранилищах зерно смешивалось с кровью, а по улицам гнали отнятый скот.

Через два дня, когда сопротивление окончательно угасло, оставшихся в живых – несколько сотен человек – согнали на опустошённое поле перед стенами. Уранхайцы проходили вдоль шеренги, хрипло выкрикивая: «Ремесло? Есть ремесло?» Тех, кто поднимал руку – кузнецов, кожевников, каменщиков, – силой оттаскивали в сторону. Их ждал обоз и рабство во время всей войны. Тех, кто опускал взгляд или молчал – убивали на месте без злобы и быстро, как конвейер. Удар острым копьём в горло или в сердце. Земля впитала ещё одну порцию тёплой крови.

Город Бурь умирал с грохотом. Высокие стены, «Бастион Предков», дали трещину и с оглушительным рёвом обрушились, погребая под собой улицы и лачуги. Башни падали, как подрубленные великаны. Уранхайцы