Холодный век - Аркадий Габышев

Приказ тэгина был исполнен буквально: «Уничтожить. Ни камня на камне. Сжечь, а пепел засыпать солью. Чтобы от гордыни остались лишь соль и пепел». Повозки, доверху гружённые мешками с солью, добытой в истмаршских копях, подъехали к руинам. Соль сыпали на тлеющие угли, в ещё тёплые подвалы, на место, где была площадь. Она шипела, впитывая остатки влаги и жизни, гарантируя, что здесь ничего не вырастет. Никогда.

Тем временем в дыму выгоревшего леса, среди чёрных, обугленных скелетов деревьев, двигались три мелких фигуры. Шнип, Грак и Когть. Трое из Черной Руки. Шесть жёлтых, узких глаз высматривали путь на север, отмеченным на карте Мортаниля.

– Видал, Шнип? – прошипел Когть, указывая на дымящиеся руины. – Эти степняки… они убивают, чтобы убивать, как палачи. Мы по сравнению с ними – мясники, щиплющие курочек.

– Сказки не врали, – кивнул Грак, почесав свою покрытую струпьями спину. – Они ненавидят весь мир сильнее, чем мы. Смотри, скольких перерезали. Как скот.

– Пусть режут, – буркнул Шнип, – Меньше людей – больше воздуха для нас.

Они зашныряли в пепел, стараясь слиться с тенями. Их путь лежал через земли, которые теперь кишели «волчьими глазами» и передовыми отрядами Вестмарка, уже выдвигающимися навстречу угрозе. Высоко в небе, бесшумно скользя на широких крыльях, за ними следила чёрная сова. Её глаза светились неестественным зелёным огнём.

– Опять эта пернатая тварь, – проворчал Шнип, сплёвывая. – Глаза и уши проклятого эльфа. Он везде.

– Подстрелить? – предложил Грак, уже доставая свой убогий арбалет.

– А смысл? – оборвал его Когть. – Он видит глазами любой твари. И даже мертвеца может заставить подняться, чтобы тот тебе поддал хорошенько подзатыльник. Мы найдём его «Сердце Леса», отдадим и забудем, как страшный сон.

– Хех, лёгкая работёнка! – фыркнул Грак.

– Для таких увальней, как мы, – мрачно подвел итог Шнип.

Наступила ночь. Руины Бурь светились тлеющим жаром под слоем белой, ядовитой соли. Уранхайцы не празднуя уже спешно собирались. Лагерь, бывший городом из войлока и кожи, теперь разбирался с той же эффективностью, что и уничтожал каменный город.

Юрты аккуратно складывались в тюки, деревянные каркасы разбирались и увязывались в длинные волокуши. Камнеметы были разобраны по винтику. Гигантские рычаги и пращи, опутанные верёвками, грузили на усиленные повозки, запряжёнными десятками лошадей. Кузнецы тушили горны, упаковывая инструменты. Добыча – меха, металл, зерно и рабы – уже была учтена и распределена по обозам. Всё имело свой порядок, своё место. Орда переключилась на следующую задачу.

Большинство воинов уже сидели в сёдлах или стояли в строю. Они смотрели на север. Там их ждала главная битва. Сражение, которое решит, чья воля – востока или запада – будет править этим мёрзлым миром. Воздух звенел от тишины перед бурей. Впереди – судьба мира, а позади – соль и пепел.

Глава сороковая. Разгром.

Покой одинокого холма, что высился на востоке от лагеря сэра Роланда Ланси, нарушили три всадника. Один из них, высокий и худощавый, в черных ламеллярных доспехах, сшитых из сотен стальных пластин, жадно поглощал взглядом разношерстную толпу внизу. Она пестрела знамёнами, флагами, гербами. Шумела, гудела, слепя полированной сталью и пестрыми сюрко. Двое других всадников, в таких же практичных, лишённых блеска доспехах из проклёпанной кожи и нашитых пластин, с ухмылками наблюдали за этим зрелищем. Лошади всех троих были наполовину в снегу. Холод в этих местах уже вовсю покрыл землю своим ледяным саваном.

– Они похожи на свору псов. И среди них нет вожака. Каждый мнит себя львом, -беззвучно выдохнул Дархан, и пар от его дыхания тут же растворился в морозном воздухе.

– Дать им неделю – они сами друг другу перегрызут глотки, – отозвался один из воинов, поглаживая гриву своего низкорослого, косматого коня.

– Наш тэгин не терпит промедлений. Приказ был ясен. Взять их немедленно и занять тот печально известный город на границе.

Лицо Дархана исказилось, будто ему было противно смотреть на вестмаркцев. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по сияющим на солнце латным рыцарям, суетливой пехоте в стёганых гамбезонах.

– Мункэ – тэгин уже давно взял Белокаменную, а недавно спалил и город Бурь. Хотелось бы мне стоять бок о бок с ним в те славные битвы, – проскрипел он.

Его прищуренные глаза, привыкшие к бескрайности степи, не отрывались от пестроты, что копошилась и блестела внизу.

– А вместо этого мне предстоит разогнать этих нарядных псов!

Дархан плюнул на снег, резко развернул коня и ускакал прочь, растворившись в белом тумане. Два его всадника остались и переглянулись. Улыбки не сходили с их обветренных, жёстких лиц.

– А, Кэскиль, псы – то эти не простые, верно? – сказал один, указывая подбородком на лагерь, и в его озорных глазах вспыхнул знакомый огонёк азарта перед охотой.

– Верно говоришь, – кивнул Кэскиль. – Даю им должное – псы они… Но псы боевые! Тяжёлые и злые, а клыки у них железные!

Они громко, засмеялись, и на миг их суровые лица превратились в лица лихих мальчишек, затевающих драку.

– Это будет… Интересно!

Они развернули коней, оставив за собой лишь глубокие следы на снегу склона.

– Кэскиль! Мой верный тысячник! – голос Дархана в шатре был звонкий, как лезвие ножа. – Возьми свою дикую тысячу и встреть их в том поле у подножья. Возьми с собой Монгуна. Бейся, как в последний раз, но как только эти псы почуют запах мнимой победы и оближут окровавленные зубы – отступи. Оставь коня на поле. Пусть его серебряный окрас блестит среди почерневшей и затоптанной земли, призывая к расколу, а золотая грива сверкает сквозь серый туман, сея раздор.

– Ты хочешь проверить их, Дархан-нойон? – уточнил Кэскиль.

–Да. Но не то, как они воюют. Уверен, грызутся они славно, как и подобает цепным псам. Я хочу проверить их гордыню. Насколько она у них грешна и слепа.

–Тонкий ход, нойон.

Тысяча собралась мгновенно. Они выстроились у шатра Дархана плотным и безмолвным строем, как те самые каменные столбы у себя на родине. Кэскиль стоял впереди. Внутри шатра было тихо, лишь потрескивал костёр из сухой полыни. Но снаружи, нарушая тишину, тысяча воинов выдохнула низкий, гортанный гул, набухающий силой: «Хуррэ! Хуррэ! Хуррэ!». Боевой клич уранхайцев от которого стыла кровь в жилах.

В шатре Дархан стоял у коня. Величественный жеребец серебристо – белой масти стоял неподвижно, лишь его тёмные, умные глаза следили за хозяином.

–Монгун. Ты знаешь… Я полюбил тебя. Хоть ты и другой крови, – прошептал нойон, припав лбом к могучей