Холодный век - Аркадий Габышев

И тогда пришёл ветер. Ледяной, неистовый порыв с юго-запада, откуда теперь дышала чёрная, дымящаяся пустота выжженного леса. Он ударил, срывая туман и дым, как шёлковую ткань. Завыл, оголяя поле.

Перед всеми открылась картина, от которой застыла кровь в жилах.

Горстки оставшихся пикинёров, израненные, потерявшие связь, стояли посреди огромного поля, усеянного телами. Их «ежи» и «квадраты» выглядели опустошёнными. Туман и дым больше не скрывали их. Они стояли, как младенцы на льду, обнажённые перед всей степной яростью.

И ярость пришла. Сначала – последние камни, сломали то, что не доломали. Потом – топот тысяч подков о замёрзшую землю. Конница. Тяжёлая кавалерия с копьями наперевес. Их вел сам Мункэ. Его конь, закованный в латы, нёсся сметая всё на своем пути.

Последнее, что видели пикинёры, – наклонённые острия длинных копий, раздутые ноздри взбешённых коней и дикие глаза всадников над опущенными забралами. И копыта. Копыта, давящие в грязь тела, лица, сломанные пики.

Мункэ рубил на пути всех. Его сабля, точная и безжалостная, находила щели в доспехах, перерубала древки, снимала головы. Поле превратилось в одно сплошное, буро-красное месиво из замёрзшей крови, пепла и человеческих останков.

И посреди этого ада, у самых ворот, чёрной скалой стоял последний квадрат. Отряд Эрхарда Борке "Железная Бригада". Они отступали, сомкнув ряды, их пики, хоть и поредевшие, всё ещё были направлены в сторону врага. В центре стояла сама «Узорчитая Смерть». Его знаменитый плащ из вражеских стягов был разорван, броня в вмятинах, а рыжая борода слиплась в один багровый, ледяной комок от крови – чужой и своей.

Поле вдруг оглохло. Стих лязг, умолкли крики. Остался только вой ветра в пустоте выжженного леса, стоны и крики раненых и умирающих, да карканье ворон, уже слетавшихся на пир. Уранхайцы широким полукругом окружили последних лангоманов. Было слышно, как сотни тетив натягиваются разом.

– Бросьте пики! – на ломаном, но понятном языке крикнул один из степняков. – Вы сражались достойно! Вам будет дарована почётная смерть!

Из кольца пик, сквозь хрип и свист в груди, прорвался голос Эрхарда. Не потерявший тон наглости и дерзости, и всё же уставший, но не сломленный:

– Что может быть почётнее, чем умереть в бою, перебив кучу степного дерьма?!

Мункэ что-то тихо сказал переводчику. Тот снова закричал:

– Храбрость дарует прощение! Брось оружие, командир! Веди своих воинов с нами – на запад, топтать земли Вестмарка! Будете жить!

В строю пикинёров прошел ропот, шевельнулись уставшие плечи. Но Эрхард засмеялся. Хриплый, захлёбывающийся смех, окрашенный кровью.

– Благодарю, конечно, за честь! Но мы же… Лангоманы! Что поделаешь?!

Взметнулась рука Мункэ. Раздался сухой, рвущий воздух шелест. Сотни стрел взвились и обрушились дождём на последний квадрат. Пикинеры падали, будто скошенные, глухо стукаясь о землю, натыкаясь друг на друга. Наконец пики упали на землю с тяжелым грохотом. Все, кроме одной.

Когда дым от выстрелов рассеялся, стоял только один человек. Эрхард Борке, утыканный десятком стрел, стоял на одном колене, упираясь на своей пике. Он кашлял, и с каждым кашлем изо рта выплёскивалась алая пена.

К нему медленно подъехал Мункэ. Чагельган тэгина осторожно ступал среди тел. Мункэ наклонился, кончиком сабли поддел и сбросил шлем с головы командира. Эрхард с огромным усилием поднял лицо, залитое кровью и сажей. Его безумные, весёлые глаза нашли глаза тэгина. Он прошептал, и слова выходили вместе с кровавыми пузырями:

– Везёт же степнякам… на погоду. Не будь этого ветра… мы б вас всех… здесь и похоронили.

И снова засмеялся, давясь собственной кровью.

Мункэ не ответил. Он лишь взмахнул саблей. Удар был быстрым и точным. Лысая голова отлетела, покатилась по замёрзшей кровавой земле, оставляя за собой алый след, и глухо ударилась в основание городской стены.

Город Бурь потерял своих защитников. А с окраины лагеря уранхайцев донёсся скрежет лебёдок и тяжёлое урчание – требюшеты, наконец, нацелили свои пращи на стены. Исполинские камни, последний довод королей, ждали своего часа. Судьба Железной Скалы была решена.

Глава тридцать восьмая. Тишина в Аквилоне.

Из земель полыхающего Истмарша, сквозь пепел и отчаяние, мчались всадники. Они везли пленника. Это был последний клык Эрхарда Борке – его личная конница, выполняя приказ, отданный ещё утром: выкрасть самого тэгина или того, чья голова стоит не меньше. Петля, метко брошенная в гуще схватки, нашла шею старого нойона Кульгана.

Они скакали, не оглядываясь, но за спиной у них, выше туч, стоял чёрный, жирный столб дыма – погребальный костер города Бурь. Они переглядывались, и в их запавших глазах читалось одно: там, на востоке, творится что-то невыразимо ужасное. И они вдавливали шпоры в бока коней, оставляя за собой лишь взметённую ледяную пыль.

За ними, как тени, неотступно следовали два всадника. «Волчьи глаза» Мункэ. Они их преследовали, чтобы узнать, куда везут душу орды. И когда пошли первые зелёные луга, а воздух потерял лезвие холода, они развернули коней. Их путь лежал назад, в серый, вымороженный мир, к тэгину. Вести были ясны: пленника везут в самое сердце Вестмарка.

Земля Вестмарка встретила лангоманов мягкостью, какой те уже забыли. Холод, выгрызавший Истмарш до костей, здесь еще не подступил. Царила настоящая, полнозвучная весна. Солнце грело, а не казалось серым пятном на небе. Воздух был густым от запахов влажной земли и цветущих лесов. Ручейки звонко змеились по рыхлым берегам, сверкая, а не скованные льдом. Зелёные поля, пестреющие первыми цветами, казались лангоманам ослепительным, невозможным раем.

Они мчались мимо спящих деревень с аккуратными, будто игрушечными, домами под синими крышами из черепицы. Мельница лениво ловила тёплый ветер. Крестьяне в холщовых рубахах, с чистыми, удивлёнными лицами, останавливались и смотрели на проносящихся мимо группы всадников. Те были похожи на призраков зимы: в ледяной корке грязи, с обмороженными лицами, почерневшими от усталости и гари. Их доспехи, покрытые въевшейся копотью и брызгами крови, звенели чужеродно в этой гармонии. Они пронеслись как вихрь, не замедляясь, к единственной цели на горизонте.

Им открылся Аквилон.

Город-крепость, город-сокровище лежал в долине, разделённый широкой рекой. Его стены, высокие и неприступные, сложенные из светлого камня, опоясывали холмы. И над всем этим великолепием сияло, переливаясь на солнце, море синих крыш – от лачуг у набережной до островерхих башен цитадели. Мосты, ажурные и прочные, связывали берега. Вокруг города, на зелёных лугах, уже белели палаточные городки, звенел молот о наковальню в полевых кузнях, строились деревянные бастионы. Стало ясно: Вестмарк не спит.