Пионеры диких земель - Джек из тени

я, наконец, направил измученного коня к цитадели. У входа, подобно ледяной статуе, застыла Элизабет. На ней было строгое герцогское платье, и весь её вид говорил о статусе и власти. Но я, человек, привыкший читать людей по малейшим движениям, заметил, как дрогнули её плечи, когда я, наконец, спрыгнул с седла на твёрдую неподвижную землю живой и почти целый. Адреналин, который держал меня в тонусе последние несколько суток, начал отступать, и мир поплыл, как в плохом пьяном угаре.

Лира, моя хитроумная лиса, с её почти сверхъестественным чутьём на подобные моменты, тут же материализовалась рядом. Она, как опытный сержант, командующий парадом, принялась разгонять моих командиров, которые обступили меня, пытаясь что-то доложить или чем-то поделиться.

— Урсула, дорогая, твоих парней нужно разместить, они же с ног валятся! Брунгильда, а тебе срочно нужно к Корину, я уверена, он там уже весь извёлся в ожидании! — голос лисицы звенел, как серебряный колокольчик, но в нём слышались стальные нотки, не терпящие возражений.

Мои боевые подруги, бросив на меня тревожные взгляды, неохотно подчинились. И вот мы остались вдвоём. Элизабет шагнула ко мне, и маска холодной герцогини на мгновение треснула. С нескрываемой тревогой, которую я видел в её глазах, она провела ладонью по моей щеке, её пальцы осторожно коснулись свежего, ещё не зажившего шрама над бровью.

— Ты измучен, Михаил, — тихо, почти шёпотом, произнесла она. — Тебе давно пора отдохнуть.

Элизабет взяла мою руку в свою, её пальцы, прохладные и тонкие, но удивительно сильные, крепко сжали мою ладонь, и она повела меня вверх, по широким ступеням цитадели, в наши покои. Только в этот момент я в полной мере осознал, насколько смертельно устал. Ноги, превратившиеся в два куска ваты, едва меня держали, и если бы не её рука, я, наверное, просто рухнул бы прямо здесь, на ступеньках, на потеху страже.

Путь до наших комнат показался мне вечностью. Сознание тонуло в вязком, липком тумане. Каждый шаг отдавался гулким эхом в голове. Я едва помню, как добрался до ванны, как служанки помогли мне стянуть пропитанные потом и кровью одежду. Горячая вода, в которую я погрузился, показалась мне раем и адом одновременно. Она смывала многодневную грязь, но в то же время расслабляла мышцы до такой степени, что я боялся просто уснуть и захлебнуться.

Кое-как выбравшись из ванны, пошатываясь, добрел до огромной кровати с белоснежными простынями, которые пахли лавандой и чем-то ещё, неуловимо знакомым. Я рухнул на неё, как подкошенный, и последнее, что помню, это как чья-то нежная рука убрала с моего лба мокрые волосы. А потом наступила темнота, просто спасительное небытие.

* * *

Сознание возвращалось медленно, неохотно, как водолаз, всплывающий с огромной глубины. Оно тонуло в обрывках снов, мимолётных, как искры от костра, но ни один из них не задерживался в памяти, оставляя лишь смутное, тревожное послевкусие. Какой-то грохот, крики, запах горелого хитина… потом вдруг пение птиц, которое я не слышал уже целую вечность. На самой границе яви и сна я улавливал тихий, едва слышный шёпот женских голосов где-то совсем рядом. Они говорили обо мне, напряжённо и вполголоса, но смысл их слов ускользал, растворяясь в тумане пробуждения, как утренний дым.

Кое-как разлепив тяжёлые, будто налитые свинцом, веки, я несколько долгих мгновений тупо смотрел на знакомый резной потолок наших с Элизабет покоев. Деревянные узоры, изображавшие какую-то сцену охоты, казались чужими и незнакомыми. Где я? Что произошло? А потом осознание ударило в голову, как удар кувалды: я дома, в своей постели.

Медленно повернул голову. Элизабет сидела рядом, на краю кровати, в простом домашнем платье, без всяких регалий и украшений. В её руках была книга, но я видел, что она не читает, а просто держит в руках, думая о чём-то своём. Заметив моё движение, девушка вздрогнула и подняла на меня глаза. В них плескалось такое огромное, всепоглощающее облегчение, что мне на миг стало не по себе. Её пальцы, тонкие и аристократичные, осторожно коснулись моего лба, потом провели по волосам.

— Ты проспал почти двое суток, — тихо сказала Элизабет, и в её голосе, обычно ровном и спокойном, сейчас слышались непривычные заботливые нотки. — Всё время бредил, звал Урсулу, потом ругался на гномов, требовал ещё пороха… Лекарь сказал, это просто истощение. Говорил, что твой организм, наконец, взял своё.

Я медленно сел, чувствуя, как тело, отдохнувшее, но всё ещё непривычно слабое, неохотно подчиняется. Мышцы, привыкшие к постоянному напряжению, казались чужими. Я посмотрел на свои чистые руки без грязи и крови. Теперь это прямо-таки странное ощущение.

— Я… я ударил Урсулу, — воспоминание о бое с ментальным Генералом всплыло в памяти с неприятной отчётливостью. — В пещере… Она была не в себе. Мне пришлось…

— Я знаю, — кивнула Элизабет. — Она сама мне поведала. Сказала, что ты спас ей жизнь. Она в порядке, Михаил. Все в полном порядке…

Я оглядел комнату, в камине весело потрескивал огонь, на столе стоял поднос с едой, от которой шёл восхитительный аромат. И в этот момент краем глаза я заметил движение за приоткрытой дверью. Мелькнули и тут же исчезли пушистые лисьи хвосты. Значит, она тоже была здесь…

На душе стало неожиданно спокойно. Впервые за долгие, бесконечные месяцы этой проклятой войны, я по-настоящему расслабился. Не было нужды вслушиваться в каждый шорох, ожидать удара в спину, спать с ножом под подушкой. Я был дома, в своей крепости, в окружении тех, кто стал для меня чем-то большим, чем просто союзники. Они странной и разношёрстной, но настоящей семьей.

— Голоден? — голос Элизабет вырвал меня из раздумий.

— Как стая волков весной, — признался ей, и мой желудок тут же подтвердил это громким, требовательным урчанием.

Элизабет улыбнулась, и эта редкая, искренняя улыбка полностью преобразила её строгое лицо.

— Я так и думала.

Она встала и подошла к столу.

— Ты победил, Михаил, герцогство празднует, как и Каменный Круг. Они называют тебя Железным Вождём, Спасителем. Они… они верят в тебя.

Я смотрел, как она наливает в кружку бульон, как отрезает ломоть хлеба, и понимал, что её последние слова, это напоминание о той огромной, чудовищной ответственности, которая теперь лежит на моих плечах.

* * *

По случаю нашего триумфального возвращения Каменный Круг гудел, как растревоженный улей. Праздник, которого так отчаянно не хватало этим измученным войной стенам, захлестнул город целиком. На главной площади гремела музыка, выступали артисты, а воздух был пропитан запахом жареного мяса, хмельного эля и всеобщего ликования.

Урсула, моя несокрушимая валькирия, казалось, нашла себя в этой