Без права подписи - Айлин Лин

себе под ноги. Дуняша устроилась у стенки, прижала к себе узел со своими вещами и сразу затихла, молча глазея по сторонам. По лицу её было видно, что ехать поездом ей в новинку: и страшно, и любопытно одновременно.

Поезд тронулся с лязгом и толчком. За окном поплыл перрон, потом пакгаузы и пустыри со штабелями занесённых снегом досок, затем по обе стороны потянулся тёмный лес, припорошённый снегом. Я достала из-за пазухи брошюру с судебными уставами и раскрыла на первой странице.

Вчиталась, поморщилась недовольно, всё же язык был жутко тяжёлый, со множеством оговорок и длинными, как зимняя дорога, пояснениями. Но я терпеливо продиралась через понятия, и через несколько страниц дело пошло легче.

Дуняша, пригревшись, задремала, склонив голову к стенке. Господин в меховой шапке так и не проснулся. Баба с корзиной достала вязание и принялась работать спицами, отстукивая ими мерный ритм. Макар, расслабленно закинув ногу на ногу, глядел в окно. Однако я уже знала, что он глядит не на лес, а на отражение дверей и людей в стекле.

Вернулась к чтению.

Под покачивание вагона и стук колёс, погрузилась в законы этого непростого времени.

Я дважды перечитала статью о порядке освидетельствования при ходатайстве об отмене опеки, вынула карандаш из внутреннего кармана и отметила несколько интересных мест.

Через полчаса, когда заломило в висках, закрыла книжку, откинула голову назад и посидела так неподвижно несколько минут. После убрала брошюру и посмотрела в окно.

Мысли вернулись к старому адвокату. Громов остался в городе один. Да, у него был приставленный к нему охранник, плюс мои мальчишки… И всё же… Горчаков чрезвычайно опасный противник. Если он решит убрать Илью Петровича до слушания, то сделает это. И способ не имел значения, он мог устроить нападение и средь бела дня, и исподтишка, да так, что потом полицейские только руками разведут да плечами пожмут, мол, бывает, несчастный случай.

Я невидящим взором смотрела на мелькающий ельник и пришла к простому выводу: сделано всё, что можно было сделать. Письмо написано, люди расставлены. Остальное от меня не зависит.

В Гатчину приехали около полудня. Нас встретил небольшой вокзал, парочка извозчиков у выхода, площадь, по краям которой лежал снег. Я выбрала возницу постарше, с обветренным лицом и седыми, грустно висящими вниз, усами, и спросила, где здесь можно снять приличные меблированные комнаты, без лишнего любопытства хозяев. Он подумал мгновение и назвал Елизаветинскую улицу, дом Прасковьи Афанасьевны Грачёвой. Сказал, что у неё тихо и постояльцев принимает без расспросов. Последнее мне понравилось больше всего.

До нужного места доехали на его же экипаже. Макар всю дорогу сидел впереди нас, и в оба глаза смотрел за дорогой, пару раз он даже обернулся назад, когда мы свернули с широкой улицы на более узкую.

Дом был двухэтажным, деревянным, на каменном полуподвале, с тёмной от сырости тесовой крышей и крылечком под узким навесом. У калитки стояла занесённая снегом кадка без всякой пользы, а у ступенек темнел старый скребок для сапог. Дом выглядел не богатым, но крепким. Нам открыла невысокая женщина лет пятидесяти, в тёмном платье и фартуке. Вопросительно вскинула брови.

— Доброго дня.

— И вам, — откликнулась я, стараясь говорить потише и пониже, — нам бы, хозяйка, две комнаты. Одну для меня с женой, другую для брата. Найдётся?

— Найдётся. Проходите.

Нас с Евдокией поселили в комнатке с широкой лежанкой, а Макара определили в помещение напротив. Обстановка была максимальной простой, зато чистой. А ещё тут было тепло. Белые занавески на окнах, домотканые половики, изразцовая печь уже натоплена. За окном тихая улочка с редкими фонарями. После Петербурга эта тишина даже настораживала.

Дуняша взялась за свой узелок, Макар поставил мой саквояж у стола, коротко оглядел нашу комнату, проверил окно, дверь и, сказав:

— Запирайтесь на щеколду, — вышел вон.

Я вынула из сумки свои книги, сложила их на подоконнике. Вытащила платье, разгладила, повесила в шкаф.

Стянув картуз, села на кровать и задумчиво посмотрела на Евдокию.

— Александра Николаевна, — заметив мой взгляд, заговорила она, — всё хотела спросить, да момента не было… А как же моё обучение?

— Пойдёшь на следующий поток, — пожала плечами я.

— Так ведь придётся платить вновь, — округлила глаза она.

— Ерунда, не стоящая внимания, — как можно небрежнее отозвалась я, про себя подумав, лишь бы в живых остались, остальное такая мелочь. Всё, что можно решить деньгами — не проблема.

* * *

Интерлюдия

Карета остановилась у трактира в половине шестого.

Егор Лаптев замер в тени подворотни напротив, буквально слившись со стеной, и не сводил глаз с экипажа. Кучер осадил лошадь и спрыгнул с козел. В темноте между домами притихли двое мальчишек. Егор их давно заприметил, впрочем, нужно отдать им должное, сидели пацанята грамотно: не шевелились, не высовывались лишний раз. Одному бы ещё не вытирать так часто нос рукавом тулупчика — и совсем хорошо было бы.

Дверца кареты открылась.

На мостовую, тяжело опираясь на трость, вышел Громов. Постоял мгновение, затем двинулся к трактиру неровным, хромающим шагом. И в то же мгновение Егор увидел, как у ворот соседнего дома шевельнулся дворник.

До этого он, как и положено дворнику, мёл тротуар, вжимая голову в плечи. Теперь же распрямился, как пружина. Простые работяги так не двигаются.

Лаптев мигом подобрался.

Вот «дворник» шагнул вперёд. Правая рука скользнула под полу тулупа…

Лаптев молнией рванул через дорогу, подскочил сбоку к «дворнику», и, прежде чем тот успел среагировать, перехватил его за запястье, вывернул на излом. Нож вылетел из широкой ладони, со звоном покатившись по мёрзлому булыжнику. Егор поднырнул под руку противника и прижал его к стене. Но тот оказался не из пугливых, ужом извернулся из хватки и ударил ногой в колено Егору. Боль прострелила так, что перед глазами Лаптева на мгновение вспыхнули белые круги, и он качнулся. Всего на полсекунды, но того хватило, чтобы «дворник» вывернулся окончательно и, рванувшись назад, метнулся в тёмный переулок.

Егор шагнул было следом, но тут же остановился. Гнаться — значило оставить объект без прикрытия.

Громов за это время даже в лице не изменился. Стоял на том же месте, опираясь на трость, и задумчиво смотрел на тускло поблёскивающий нож, лежавший на мостовой у самого водостока. В итоге, дёрнув плечом, всё же повернулся к Лаптеву, качнул головой, мол, следуй за мной, и, не спеша, направился в трактир.

В комнате Илья Петрович устроился за столом, даже не